Я вышла из отеля «Рузвельт». Пошла вверх по Мэдисон-авеню, против течения толпы. Я находилась в состоянии, близком к ярости, и могла бы отгрызть голову любому, кто посмел бы толкнуть меня. В ту минуту я ненавидела весь мир. Ненавидела его мелочность, враждебность, злобу. Но больше всего ненавидела то, как люди используют страх для обретения власти над другими. Мне так хотелось сесть на ближайший поезд до Вашингтона, ворваться в кабинет Дж. Эдгара Гувера и спросить его напрямую, чего он добивается преследованием моего брата.
Я так раскипятилась, что незаметно для себя прошла почти двадцать кварталов, прежде чем осознала, где нахожусь. Я подняла голову и увидела уличный указатель: Ист, 59-я улица. Я была в пяти минутах ходьбы от дома Эрика. Но знала, что не могу встречаться с ним в таком состоянии. И уж тем более пересказывать ему свой разговор с Имоджин Вудс… хотя и понимала, что, как только он прочтет в следующем номере журнала объявление о моем «творческом отпуске», он будет винить во всем себя.
Я прислонилась к телефонной будке, задаваясь вопросом, что делать дальше. Решение пришло мгновенно: я зашла в будку, опустила в прорезь монетку и сделала то, что клялась не делать никогда: позвонила Джеку на работу.
Он должен был вернуться из Бостона сегодня утром и вечером собирался заехать ко мне по дороге домой. Мне было необходимо увидеть его немедленно. Но когда я позвонила ему в офис, секретарь сказала, что он на совещании.
Передайте ему, пожалуйста, что звонила Сара Смайт.
Он знает, по какому вопросу?
Да, я его старинная приятельница, соседка. Скажите, что я сейчас на Манхэттене и хотела бы пригласить его на ланч в «Лин-дис». Я буду там в час дня. Если он не сможет вырваться, попросите его позвонить мне туда.
Джек вошел в «Линдис» ровно в час. Он выглядел очень взволнованным. Поскольку мы никогда не встречались днем, тем более в йодном месте, он не поприветствовал меня поцелуем. Вместо этого он сел напротив меня и под столом нашел мои руки.
Я видел заметку Винчелла, — сказал он.
Я рассказала ему все, что произошло в эти дни: об отказе Эрика назвать имена, о колонке Винчелла, о выселении из Хемпшир-Хаус, о моем разговоре с Имоджин Вудс. Когда я подошла к тому, что ФБР информировало руководство журнала о моих отношениях с женатым мужчиной, Джек напрягся.
Не волнуйся, — сказала я. — Сомневаюсь, что это получит огласку. Во всяком случае, я этого не допущу.
Не могу поверить. Даже не представляю, как…
Он запнулся. Отпустил мои руки и нервно похлопал по-карманам пиджака в поисках сигарет.
С тобой все хорошо?
Нет, — сказал он, доставая пачку «Честерфилда» и зажигалку.
Обещаю тебе, Джек… твое имя никогда не будет связано с…
Да черт с ним, с моим именем. Эрика и тебя вымазали гря-вю. И эти… эти ублюдки… они…
Он не мог говорить. Его отчаяние, вызванное нашими неприятностями, тронуло меня до глубины души. В эту минуту я любила его еще сильнее.
Мне очень жаль, — наконец сказал он. — Мне так горько, черт возьми. Как Эрик? Держится?
Сейчас занят поисками нового жилья. Эту квартиру он должен освободить до шести вечера завтрашнего дня.
Передай ему, что если что-нибудь… что угодно… всё, что в моих силах…
Неожиданно для себя я наклонилась и поцеловала его.
Ты хороший человек, — сказала я.
Ему нужно было возвращаться в офис. Но он обещал позвонить мне вечером, по пути домой. Он сдержал свое обещание — и позвонил не только мне, но и Эрику, предложив ему свою помощь. На следующий день, в пять пополудни, он появился в Хемпшир-Хаусе, чтобы помочь моему брату перевезти вещи в «Ансонию» на пересечении Бродвея и 74-й улицы. «Ансония», гостиница с постоянными жильцами, была популярна среди представителей шоу-бизнеса с невысоким достатком. Новая квартира Эрика была темным однокомнатным номером с видом на задворки. Зеленые цветастые обои местами отслоились, потертый зеленый ковер пестрел ожогами от сигарет, крохотная кухонька вмещала лишь электрическую плитку и неисправный холодильник. Но аренда была дешевой: двадцать пять долларов в неделю. Да и администрация, похоже, не совала нос в личную жизнь постояльцев. Главное было вовремя платить за апартаменты и не нарушать покоя окружающих, а остальное предпочитали не знать.