Опять-таки, это не мое дело… но вы действительно считаете, что это здравая идея — жить одной в такой глуши, как Попхэм-Бич?
Я была вынуждена признать, что в этом не было никакого здравого смысла. Поэтому, как бы тяжело мне ни было прощаться с песком, небом и океаном, уже на следующей неделе я переехала в Брансуик. После недолгих поисков я остановила свой выбор на милой, хотя и несколько деревенской, квартирке на Федеральной улице. Это были апартаменты с одной спальней в довольно скучном доме, обшитом белой доской. Декор был, мягко говоря, «уставшим»: желтые стены, бросовая мебель, примитивная кухня, медная кровать, срочно нуждавшаяся в полировке. Но утренний свет щедро заливал гостиную. У окна стоял большой стол красного дерева с восхитительным старомодным рабочим креслом (собственно, именно стол с креслом и подкупили меня). К тому же квартира находилась рядом с колледжем, центром города и кабинетом доктора Болдака — так что я всюду могла ходить пешком.
Рут помогла мне с переездом. Я открыла счет в местном отделении банка «Каско Нэшнл» на Мэн-стрит и (через Джоэла Эбертса) договорилась, чтобы выплаты от журнала поступали сюда. Впереди были еще четыре месяца моего вынужденного «творческого отпуска». Недельное жалованье легко покрывало аренду, составлявшую восемнадцать долларов в неделю, и все мои бытовые нужды. Мне даже хватило на то, чтобы купить радиоприемник, проигрыватель «Виктрола» и постоянно пополнять свой запас книг и грампластинок. Я снова начала читать газеты: «Мэн газет» и «Бостон глоуб» («Нью-Йорк тайме» доходил до Брансуика с трехдневным опозданием). Машина клеветы, запущенная Маккарти и его бандой, набирала обороты. Супруги Розенберги вступали в финальную стадию апелляционного процесса против смертного приговора за якобы переданные Советам секреты производства атомной бомбы. Эйзенхауэр искал убийственный компромат на Адлая Стивенсона в свете предстоящей в ноябре президентской кампании. И «черные списки», передаваемые из Вашингтона, становились все длиннее Я понимала, что в обстановке возрастающей «красной угрозы» мне не стоит рассчитывать на скорое возвращение в журнал, где меня явно не ждут. Смерть Эрика широко обсуждалась в прессе, и Его Светлость Главный Редактор вряд ли решился бы расстраивать совет директоров возобновлением контракта со мной. Что говорить, ведь я была сестрой человека, который непатриотично отказался стучать на других. Разумеется, и я автоматически становилась нежелательной персоной… недостойной выступать на страницах журнала «Суббота/Воскресенье».
Так что я трезво отнеслась к тому, что к середине срока моей беременности выплаты из журнала прекратятся и я буду вынуждена распечатать страховую премию от Эн-би-си или залезть в свой биржевой портфель… хотя мой пуританский разум с ужасом отвергал идею разбазаривания капитала в столь молодом возрасте. Тем более что впереди были крупные расходы на содержание ребенка.
Меня беспокоило и то, что — благодаря стараниям Винчелла и вынужденному уходу из «Субботы/Воскресенья» — по городу быстро распространятся слухи о том, что я политически неблагонадежна, и работодатели попросту побоятся связываться со мной.
Но каждый раз, когда я начинала предаваться панике, задумываясь о перспективах своего будущего трудоустройства (или, точнее, их отсутствии), мне удавалось успокоить себя мыслью, что я обязательно найду заработок. Все-таки мое положение никак нельзя было назвать отчаянным. У меня были деньги в банке, собственная квартира на Манхэттене. Они могли забрать у меня карьеру… но не могли лишить меня крыши над головой.
Как бы то ни было, о возвращении на Манхэттен речь пока не шла. И разумеется, о моей беременности никто не должен был знать. Рут была единственной хранительницей этого секрета — но она твердо обещала молчать.
Мне ты можешь доверять, — сказала она. — Уж я-то знаю, что такое деревня. Стоит только обронить словечко, и тебе на улице гарантированы любопытные взгляды.
Но разве я смогу обойтись без этих взглядов, когда мое положение станет заметным?
Во многом это зависит от того, какой статус ты для себя выберешь, сколько знакомых будет в твоем окружении, насколько ты будешь с ними откровенна. Я тебе обещаю — если ты представишься той самой Сарой Смайт, которая пишет для журнала «Суббота/ Воскресенье», твой день будет расписан по минутам. Половина Боудена захочет встретиться с тобой — ведь новые люди в городе большая редкость. А если они к тому же известные всей стране колумнистки…
Ну я же не Уолтер Липман, Рут. Я очень скромная фигура, да и пишу всякую ерунду.
Послушайте только эту мисс Скромность!
Это правда. И поверь, я никому не рассказываю о том, чем я занималась на Манхэттене. Мне хватило вторжения в мою частную жизнь — спасибо ФБР.