Я буду предельно откровенен с вами, мисс Смайт. Я серьезно воспринимаю идею коммунистической угрозы. Я, например, считаю, что все собранные доказательства указывают на виновность Розенбергов, и для меня государственная измена — тягчайшее преступление. Но что касается мистера Маккарти… скажем так, он вызывает у меня искреннее беспокойство. Потому что: а) я считаю его настоящим оппортунистом, который использует коммунистический вопрос как средство борьбы за власть, и б) потому что в процессе этой борьбы он уничтожил много невинных людей… — Он посмотрел мне в глаза. — А по моему глубокому убеждению, уничтожению невинных людей нет прощения.
Я выдержала его взгляд:
Я рада, что вы так думаете.
Он перевел разговор на другую тему, поинтересовавшись моей «работой» в настоящий момент.
В настоящий момент я
Мы действительно публиковали заметку о вашем брате. Мне очень жаль. Вы поэтому приехали в Мэн?
Да, мне было необходимо уехать на время.
Я так полагаю, в журнале с пониманием отнеслись к тому, что вам нужен отпуск.
О да, они с радостью и отправили меня в этот отпуск. Поскольку, из-за отказа моего брата играть в игры с Комиссией, я создавала им проблемы.
Дункан Хауэлл, казалось, был искренне шокирован.
Скажите, что это неправда. Они не могли так поступить с вами.
Я была потрясена не меньше вашего. Тем более они знали, что я, наверное, самый аполитичный в мире человек. Даже мой бедный брат давно уже отрекся от своего короткого флирта с коммунизмом в тридцатые годы.
Но тем не менее отказался назвать имена.
И поступил честно, на мой взгляд.
Это сложный вопрос, с какой стороны ни посмотри. Я могу понять, почему некоторые называли имена, считая это проявлением патриотизма… а другие поступали так исключительно ради самосохранения. Но я определенно уважаю высокие моральные принципы вашего брата.
Посмотрите, куда они его завели. Я буду честной с вами, мистер Хауэлл. Иногда я очень жалею о том, что он не назвал имен, как это сделали другие. Потому что тогда он был бы жив. И уж совсем начистоту: если чему и учит нас история, так это тому, что сегодняшняя борьба не на жизнь, а на смерть с годами теряет свою актуальность. Я хочу сказать, что рано или поздно страна прозреет и «черные списки» канут в прошлое. Когда-нибудь историки, наверное, назовут этот период политическим заблуждением, позорным пятном в жизни нации. И будут правы. Но вот только моего брата уже не вернешь.
Я уверен, он бы очень хотел, чтобы вы продолжали писать.
Но — разве вы не слышали? — мое имя тоже фигурирует в «черных списках».
Только для журнала «Суббота/Воскресенье». И между тем они ведь официально не уволили вас.
Как только закончится мой вынужденный творческий отпуск, они это сделают. А на Манхэттене быстро распространяются слухи. Как только журнал меня уволит, я стану изгоем в журналистском мире.
Только не в Брансуике, штат Мэн.
Что ж, приятно слышать, — рассмеялась я.
И готов спорить, самое трудное в вашем вынужденном простое — это не иметь выхода к читателям.
Как вы догадались?
Я всю жизнь вращаюсь среди журналистов. Без чего они точно не могут жить, так это без аудитории. Я предлагаю вам аудиторию, Сара.
Разве вас не пугает перспектива взять на работу опальную журналистку?
Нет, — твердо сказал он.
А что бы вы хотели предложить мне в качестве темы?
Возможно, что-то наподобие вашей колонки «Будни». Мы можем обговорить это потом.
В «Субботе/Воскресенье» вряд ли обрадуются, когда узнают, что я работаю на стороне, при этом получая от них зарплату.
Вы подписывали с ними контракт на эксклюзивные права?
Я покачала головой.
Они настаивали на том, чтобы вы не работали на кого-то еще, пока находитесь в творческом отпуске?
Нет.
Тогда не вижу проблем.
Пожалуй.
Но, разумеется, встает вопрос денег. Если позволите, вопрос личного характера: сколько они вам платили за колонку?
Сто восемьдесят долларов в неделю.
Дункан Хауэлл едва не поперхнулся.
Даже я столько не зарабатываю, — сказал он. — И конечно, я не смогу предложить вам сумму такого порядка. Мы ведь «маленькие».
Я и не говорю, что претендую на такие деньги. Как насчет пятидесяти баксов за колонку? Столько я трачу здесь на аренду жилья и прочие бытовые нужды.
Это все равно куда больше, чем я плачу другим колумнистам своей газеты.
Я удивленно выгнула брови. Дункан Хауэлл уловил намек.
Хорошо, хорошо, — сказал он, протягивая мне руку. — Договорились на пятьдесят.
Мы ударили по рукам.
Как здорово снова вернуться к работе, — сказала я.