В погоне за Солнцем полностью

Пунктуальность и счет времени скоро вошли в моду, даже стали фетишем: у Людовика XIV было четыре часовщика, которые сопровождали короля в его выездах вместе с арсеналом часовых устройств. Придворным в Версале полагалось организовывать дни согласно почасовому расписанию Короля Солнце в зависимости от его пробуждения, его молитв, собраний совета, трапез, прогулок, охот и концертов. Одним из шести классов французской аристократии было “дворянство колокола” (noblesse de cloche), в основном состоящее из мэров больших городов, а колокол выступал символом муниципальной власти. Часы уже были достаточно точными, философы от Декарта до Пейли стали использовать их как метафору совершенства божественного творения. Представители лилипутов сообщают о часах Лемюэля Гулливера: “Мы полагаем, что это… почитаемое им божество. Но мы более склоняемся к последнему мнению, потому что, по его уверениям… он редко делает что-нибудь, не советуясь с ним”[644]. Фридрих Великий (1712–1786) и адмирал Кодрингтон (1770–1851), герой Трафальгара и Наварина, оба потеряли свои карманные часы, разбитые вражеским огнем вдребезги, что стало признаком командиров выдающейся смелости.

Чтобы соответствовать новым требованиям к личным часам (не только карманным, но и просто небольшого размера, подходящим для скромного жилища или ремесленной мастерской), часовщикам пришлось стать первопроходцами в создании научного оборудования: например, их продукция требовала использования точных отверток, которые в свою очередь нуждались в улучшении токарного станка. Механическая революция XIX века была в значительной мере результатом желания обычных людей знать, который час. Но даже и в ХХ веке еще встречались те, кто хотел остаться в стороне: Вирджиния Вульф в “Миссис Деллоуэй” чуть не кричит от вездесущих часов:

Когда в 1834 году в рамках реконструкции уничтоженного огнем Вестминстерского дворца заказывали часы, правительство потребовало “благородные часы, настоящие королевские часы, самые большие в мире, чтобы их было видно и слышно в пульсирующем сердце Лондона”. Королевский астроном также настоял на том, чтобы их погрешность не превышала секунды. Результатом стал Биг-Бен (строго говоря, это название колокола, которое позже распространилось и на часы), окончательно законченный в 1859 году[646].

Но о каком именно времени люди говорили, научившись определять “точное” время? Было из чего выбирать. В 1848 году Соединенное Королевство стало первым в мире государством, которое стандартизовало время на всей территории, привязав его к сигналу Гринвичской обсерватории (дублинское среднее время было установлено со сдвигом в 25 мин). В том же году вышел роман “Домби и сын”, в котором безутешный мистер Домби жалуется: “Было даже железнодорожное время, соблюдаемое часами, словно само солнце сдалось”[647]. Доктор Уотсон вспоминает, как они с Шерлоком Холмсом ездили на поезде расследовать одно дело в Западную Англию в 1890 году. Его впечатлило то, как Холмс измеряет малейшие колебания скорости поезда по проносящимся телеграфным столбам, установленным со стандартным шестидесятиярдовым интервалом; поезд в данном случае выступал как солнце, а столбы – как долготы. Яркий образ того, как идея стандартизации времени незаметно проникла в сознание людей.

Календарь, которым пользовался инуитский охотник в 1920-е годы, вскорости после проникновения христианста в восточную часть канадской Арктики. Дни недели отмечены прямыми палками, а воскресенья – крестиками. На календаре также велся учет добычи: карибу, рыба, тюлени, моржи и белые медведи (Revillon Frères Museum, Moosonee, Ontario)