Бесстрашная четверка пытается обманом проложить себе дорогу, но, когда Квотермейн риторически вопрошает у короля Твалы, может ли человек потушить Луну, великий вождь в ответ громко смеется: “Ни один человек не может этого сделать. Луна сильнее человека”. Квотермейн объявляет, что его отряд именно это и намеревается сделать, и на следующий день в назначенное время Луна начинает исчезать. Хаггард относился к африканской культуре значительно более сочувственно, чем большинство его современников, и заставил древнюю злобную колдунью Гагулу кричать дрожащим соплеменникам: “Тень пройдет! Не боитесь, в своей жизни я видела это не раз! Ни один человек не может погасить Луну. Не падайте духом! Все равно это пройдет!” Но неотвратимо гаснущая Луна выбивала почву из-под ног у колдуньи. “Кольцо тени все больше и больше закрывало луну – оно теперь уже заволокло более половины ее кроваво-красного диска. Стало душно. А тень наползала все дальше и дальше, багровая мгла сгущалась все больше и больше”. В наступившей тишине раздался крик: “Луна умирает – белые волшебники убили Луну! Мы все теперь погибнем во мраке!” Власть англичан казалась абсолютной, униженный король уступил их требованиям[302][303]. В сюжете Хаггарда вполне мог черпать вдохновение Марк Твен, когда писал “Янки при дворе короля Артура”: у него современник Хэнк Морган, получив удар по голове, оказывается в Англии времен короля Артура. На двор 19 июня 528 года, местные настроены агрессивно и угрожают злосчастному Моргану сожжением на костре, пока он не соображает, что сейчас произойдет солнечное затмение. Сатира Твена появилась в 1889 году, только на четыре года позже публикации романа Хаггарда в Соединенных Штатах, но, возможно, Твен позаимствовал идею прямиком из истории. Его герой объясняет, что он “внезапно вспомнил, как не то Колумб, не то Кортес, не то кто-то другой в этом роде, находясь среди дикарей, воспользовался затмением как лучшим козырем для своего спасения; и в душе моей проснулась надежда. Этот козырь выручит и меня; я могу воспользоваться им, не боясь упрека в подражании, потому что я применю его почти на тысячу лет раньше, чем они”[304].
На протяжении XIX века суеверие все еще было сильно, поэтому 7 сентября 1820 года Палата лордов приостановила процесс о разводе королевы Каролины на время затмения. Однако среди менее образованного населения этот атавистический страх был повсеместен, и он рождал видения и религиозные экстазы. Летом 1831 года в Виргинии бежавший раб поднял восстание под воздействием видения, снизошедшего на него во время февральского затмения: в ночь на 21 августа богобоязненный Нат Тернер и его соучастники зверски убили управляющего имением, а затем разгромили дома нескольких окрестных рабовладельцев, убив более пятидесяти мужчин, женщин и детей. Через девять дней он был пойман, приговорен и повешен, но перед тем оставил “Исповедь” о воздействии, которое на него оказало затмение:
Небесные знамения мне дадут знать, что надлежит начать великое дело, но до первого знака мне следует скрывать это от всех людей, а узрев первое знамение, я должен встать, приготовиться и крушить моих врагов их собственным оружием[305]…
Уильям Стайрон в романе “Признание Ната Тернера” (1967) попытался изобразить, что мог испытать Тернер: “Глянув вверх, я увидел, как, медленно угасая, солнце пожрало черный силуэт луны. В сердце у меня не возникло ни удивления, ни страха, лишь чувство открытия, окончательной всеподчиняющей ясности[306]”.
В тот же год, когда Твен опубликовал “Янки…”, полное солнечное затмение разожгло огонь новой религии. Первым ее адептом стал мальчик-пайют (пайюты – индейское племя), сирота, родившийся в штате Невада около 1858 года. Его взял в свою семью местный фермер и дал ему имя Джек Уилсон. Как и Нат Тернер, он вырос благочестивым ребенком, а в возрасте двадцати с чем-то лет стал фактически местным святым, поражая соседей мудростью речей, а также новым именем Вовока (что переводится как “резчик” – вероятно, подростком он работал по дереву). В 1888-м он тяжело заболел скарлатиной. Над Нью-Йорком прошло затмение, а когда Солнце вновь появилось, несколько пайютов ворвались в жилище пророка и обнаружили его в коме. “Сам час его преображения стал кульминацией, – размышляет его биограф Пол Бейли. – Покинуть ряды смертных в страшный момент смерти Солнца – это было предвестьем божественного промысла и небесного вмешательства. Верующие пайюты, удостоверившись с помощью ножа и огня, что это не сон, были готовы уже приписать спасение Солнца от черного чудовища высокому заступничеству их небеснорожденного пророка[307]”.
