— Был я в Волхове на обувной фабрике, — подал голос Гришка. — Вот что удалось выяснить. Фабрика там очень маленькая, и всю продукцию, которую производят, они реализуют в своем городе. Ботинки той модели, что у убитого, сняты с производства два года назад и больше не выпускались. Я проехал по всем магазинам, которые реализуют их продукцию. Эта модель была ходовой, пользовалась спросом и, естественно, в магазинах никогда не залеживалась. Так что уже два года никто из товароведов таких ботинок в своих магазинах не видел.
— Интересно. — Максимов с задумчивым видом снял очки, достал из ящика стола маленькую тряпочку и стал их протирать. — Получается, приобрел он свои ботинки в Волхове два года назад и все это время ими не пользовался, ну, или почти не пользовался, — констатировал следователь. — Но в Волхове он, получается, был или, возможно, даже жил.
Максимов взял ручку и стал что-то записывать на листе.
— Могли же ему их, например, подарить? — выдвинул свою версию Мишка.
— А ты сам часто даришь кому-нибудь ботинки? И вообще, дарил ли хоть раз?
— Нет.
— Вот видишь, — следователь посмотрел на Мишку. — Ботинки не та вещь, которую дарят. Вдруг размер не подойдет, цвет, модель не понравится или что-нибудь еще.
— Может, проездом там был и купил, — не сдавался Мишка.
— Этот вариант возможен, — ответил Максимов.
Он вышел из-за стола и встал по центру кабинета, положив руки на бедра.
— Гриш, ты в Волхове продавцам в магазинах показывал его фотографию? — спросил следователь.
— Нет, никому, — смутившись, ответил тот. — Два года уже прошло. Да и по этой фотографии вряд ли кого можно опознать. Только народ пугать.
— Напрасно. Показать все же нужно было. — Следователь взглянул на часы. — Ладно, идите, занимайтесь делами, мне уже пора.
Ровно в полдень Николай Пузановский по прозвищу Коля-Карлсон вышел из «Икаруса», следовавшего по маршруту Свердловск — Елань, в конечном пункте назначения. На фотографе были его темно-синие с тремя белыми полосами треники, которыми он очень гордился, и белая, туго обтягивающая живот футболка с розовой надписью на груди «Спортлото-79». В одной руке он держал свой туго набитый портфель, а в другой — голубую сумку с надписью «Динамо».
Его поездка из Ленинграда прошла совсем не так радужно и беззаботно, как ее описывал у себя в кабинете Максимов, но тем не менее вполне приемлемо.
В поезде первым делом Коля зашел в вагон-ресторан и уговорил его директора положить в холодильник сардельки.
Директор, суетливый круглолицый толстячок на коротких ножках, вначале категорически отказывал, и Коле пришлось воспользоваться своей «волшебной палочкой» — удостоверением сотрудника МВД. После этого проблема вмиг разрешилась, и директор вагона-ресторана самолично стал запихивать Колины сардельки в холодильник. К сожалению, сунуть туда все даже при большом упорстве и рвении не удавалось. Холодильник и без этого был забит почти до отказа, к тому же Колин запас оказался совсем не мал. И тогда по совету директора Коля переложил не поместившиеся в холодильник сардельки в сетку-авоську, любезно предоставленную ему, привязал ее к оконной ручке в своем купе и перекинул наружу. Так что во время движения поезда сардельки охлаждались потоком встречного воздуха.
Был в этом и положительный момент: не пришлось каждый раз бегать в вагон-ресторан за очередной порцией — нужно было лишь открыть окно и вытащить их из авоськи. Так как сардельки находились постоянно перед глазами Пузановского, котомка за окном пустела быстрее скорости движения поезда и к концу пути совсем отощала. Пиво же приходилось пить теплым, так как его пристроить в холодильник, даже с учетом Колиной «волшебной палочки», оказалось делом совершенно невозможным.
Колиным соседом по купе в поезде был старик-узбек в полосатом халате, цветастой тюбетейке и пыльных стоптанных кирзовых сапогах. Войдя, сосед сразу же разулся и засунул свои сапоги подальше, под полку. Старик наивно полагал, что оттуда запах не распространится. Но явно просчитался. «Изысканный аромат», исходивший от сапог, моментально заполнил все купе. Этот дух оказался на удивление стойким и не выветривался, даже несмотря на приоткрытое окно.
Старик почти не говорил по-русски и поэтому всю дорогу молчал. Он с застывшим выражением лица сидел, уставившись в окно, за которым красовалась Колина авоська с сардельками. На радушное предложение угоститься старик лишь смачно цокнул языком, что, вероятно, означало отказ. Колю данный ответ вполне устраивал, и больше они не разговаривали. Николай всю дорогу пожевывал свои сардельки и запивал их пивом, слушая вагонное радио. Со временем он принюхался к запаху, заполнившему их купе, и почти не замечал его. Но по выражению лица зашедшего проводника догадался, что «аромат» этот весьма резок. Глаза проводника округлились и полезли из орбит, как только тот открыл дверь. Не решившись задать вопрос пассажирам, он поспешно собрал билеты и, не произнеся ни слова, покинул их купе, тщательно затворив за собой дверь. Старик же так и сидел с застывшим выражением лица.
