Либби послала мне образ атакующих неприступную цитадель драконов. Я ответила ей отказом. Не хотелось становиться виновницей гибели сотен людей. Городская тюрьма не так безлюдна, как замок Филидор и разрушение здания неминуемо повлечет за собой жертвы. Дракошка моя приуныла, ей понравилось изображать из себя героиню. Пришлось снова ее успокаивать и обещать, что ее умения обязательно нам пригодятся.
— Все запасы на кухне подъели оглоеды. Ведут себя как хозяева, берут все без спросу, — продолжала изливать душу Селия.
— Так в доме сейчас есть чужие? — вывел меня из задумчивости голос бабушки.
Селия только руками всплеснула:
— Как не быть? Их главный распорядился, чтобы дом под охраной остался. Будто я лиходейка какая, стану на хозяйское добро покушаться.
Теперь в голосе женщины прозвучала обида. Она так гордилась тем, что служила нашей семье верой и правдой. Даже в трудные годы не искала себе лучшего места, а тут вдруг какие-то пришлые посмели заподозрить ее в корысти. Даже не знаю, что потрясло Селию больше — пленение молодой хозяйки или намек на ее моральную нечистоплотность.
Император вернулся в замок в еще более худшем расположении духа, чем то, в котором он пребывал до отъезда. Его свита благоразумно держалась в тени, стараясь не привлекать внимание сюзерена. Белиз, следуя их примеру, затаилась как мышка, словно ее и вовсе не существовало.
Впрочем, напрасно старалась, Филипп ее присутствия и не заметил. Ему сейчас вообще было не до любовницы и не до прочих радостей жизни. После череды блестящих побед и чудесного вознесения на вершину власти он вполне искренне возомнил себя избранником богов, едва ли не стоящим вровень с ними. Долгие годы судьба столь явно к нему благоволила, что он, как ни старался, не мог припомнить ни единого периода в своей жизни, отягощенного столькими провалами одновременно. Бывало, что жизнь посылала ему неудачи, но никогда их количество не выходило за рамки допустимого и уж тем более не несло с собой угрозу не только его положению, но и возможно самой жизни.
Филиппу мерещилось, будто кто-то настолько могущественный, что мог поспорить с самими богами, взял, да и перетянул его удачу на себя. От одной этой мысли ему становилось не по себе, а в сознании, вопреки его воле, формировались образы будущих поражений.
Пройдя быстрым шагом по коридору и не обращая внимания на вжавшихся в стены людей, император вошел в облюбованный им кабинет. Тяжело дыша, опустился в удобное кресло, мельком отметив, что, не смотря на кажущийся аскетизм в оформлении этого помещения, герцог устроился тут с комфортом. Никаких излишеств в отделке, а значит, ничего раздражающего внимание и мешающего сосредоточиться на делах. Все просто и функционально, причем очень дорого, уж он то знал толк в подобных вещах.
Положив перед собой лист писчей бумаги, император на минуту задумался. Он хотел выяснить, с чего же все началось, и если получится, постараться вернуться в исходную точку, чтобы попытаться изменить ход событий. Остроконечные, словно пики горных вершин буквы, выстраивались в ровные ряды, приводя мысли Филиппа в порядок.
Когда он закончил писать, перед ним предстала картина если не предательства, то преступного попустительства так уж точно.
По всему выходило, что герцог знал о посягательстве некой девицы на родовое поместье и по неясной пока причине утаил эти сведения от своего сюзерена. Оставалось понять, не свидетельствует ли его молчание о наличии сговора против власти императора в этих краях?
С довольной улыбкой Филипп откинулся на спинку кресла и хищно прищурился. По большому счету для него не имело значения, существовал ли сговор на самом деле. Главное, у него появилась весомая причина прижать герцога к ногтю. А то что — то в последние годы лорд Навье слишком набрал вес, как правитель Вельежа. Филиппу не нужны были сильные конкуренты, даже если они носа в столицу не кажут из своего захолустья. Он всегда предпочитал действовать на опережение, не дожидаясь удара в спину, потому и добился столь многого в своей жизни.
Едва пришедший в себя герцог, тут же был взят под стражу, как государственный изменник. Ничего не понимающий Мартель, тупо пялился в потолок, лежа на твердой лежанке в одной из подвальных камер, и пытался припомнить, что такого ужасного он мог сотворить, пребывая в беспамятстве, ибо в здравом уме никаких преступных деяний не совершал. Чувствовал он себя преотвратно, причем не только физически, но и морально.
Седоусый охранник, испытывающий неловкость оттого, что ему приходится держать взаперти столь достойного человека, да к тому же не оправившегося от тяжелой болезни, принес ему горячей еды с кухни, а заодно поведал Мартелю последние сплетни. Так у герцога появились кое-какие соображения относительно того, что с ним происходит. Если быть кратким, то ничего хорошего в будущем для себя он не видел. Если Филипп разглядел в нем угрозу, не стоит надеяться на его милосердие и прощение несуществующих грехов. Никакие уверения в собственной невиновности тут не помогут.
