В погоне за звуком полностью

– Да, я полностью растворился в этой трагедии, в страданиях несчастных беженцев. Но как бы я им ни сочувствовал, как бы ни сострадал, мне не облегчить их судьбу: я хорошо понимаю, что моя музыка, к сожалению, никого не спасет.

Иными словами, композитор может вложить в музыку всю душу и даже заставить слушателя задуматься, но может ли он напрямую влиять на мир, изменяя его, – вопрос гораздо более сложный. Однако вечером, когда эта композиция исполнялась впервые, миланские мусульмане и христиане собрались вместе, чтобы послушать ее и помолиться за погибших. Иногда, как в случаях с «Голосами из глубин» и «Голосами из тишины», подобные трагедии побуждают меня писать, побуждают занять личную позицию и высказать ее на своем особом языке. Я выражаю свои мысли в том числе и при помощи музыки.

– Давай вернемся к «Голосам из тишины». Ты включил в композицию множество записей голосов со всего мира. Интересно, как ты их выбирал.

– Как я уже говорил, записи отыскал для меня Франческо Де Мелис. Я отобрал около двадцати фрагментов продолжительностью в пять-семь секунд и наложил их друг на друга при помощи многоканальной записи.

Меня главным образом интересовало не содержимое записей или значение отдельных слов, а создаваемый каждым голосом или наложением голосов звуковой эффект. Для наибольшей контрастности некоторые голоса были ровными, без эмоций, другие динамичными, взволнованными, один – женскими, другие – мужскими. Каждый представлял свой мир, свою родину, и все сливались в музыке, в контексте которой они воспринимались совсем по-другому. Скажем, единственный «радостный» голос наложен в тот самый момент, когда оркестр достигает наивысшего драматического накала и несет диаметрально противоположную выразительную нагрузку. В своей совокупности и при сопровождении оркестра голоса сгущаются и оказывают еще более ощутимое воздействие.

– То есть голоса превращаются в единый звуковой объект?

– Вот именно. Звуковое событие, отделенное от порождающего его физического акта, обретает абстрактное значение и достигает нашего слуха как бы из гипотетического потустороннего мира. А еще в этой композиции чтец зачитывает несколько строк из стихотворения убитого на своей родине южноафриканского поэта Ричарда Рива «Там, где кончается радуга». Хотя для меня «Голоса из тишины» – скорее прогулка по уже изведанному пути, чем шаг в новом творческом направлении. Это произведение кажется мне чрезвычайно удачным: как продолжительность двух его основных частей, так и их музыкальное содержимое приводят слушателя в особое, «сверхчувствительное» эмоциональное состояние.

– После цитаты из «Миссии» и усложненного отрывка из «Господи, помилуй» вступление хора в финале словно приносит утешение. Однако хор не обещает cпасения, а, скорее, ставит вопрос, вызывает сомнения, манит надеждой. В «Кантате Европе» (1988) тоже похожая концовка, и обе композиции наводят на мысль о финале «Симфонии псалмов» Стравинского.

– «Симфония псалмов» влияет на мою музыку даже тогда, когда я вроде бы о ней не думаю, это происходит помимо меня. Я бы сказал, что это вечная отсылка: я так люблю эту вещь, что ссылаюсь на нее даже поневоле.

– На мой взгляд, и в финале «Симфонии псалмов» Стравинского, и в опытах «Иль-Группо ди Импровизационе Нуова Консонанца», и в твоих сочинениях находит выражение концепция динамической неподвижности, свойственной определенным жанрам восточной, архаичной музыки[77].

– Раньше, когда мы обсуждали наш коллектив, ты заговорил об изучении индийской раги… Мы записали композицию под названием «Почти рага» – нечто вроде эксперимента по парафразу определенной восточной музыки, и опирались мы как раз на индийскую рагу.

– Ты когда-нибудь всерьез изучал этот музыкальный язык?