Эннио запирает за нами дверь, дважды поворачивает ключ, затем вновь кладет его в карман. Я подбираю диктофон и конспекты, которые оставил в гостиной, мы берем графин с водой и направляемся на кухню, где прощаемся с Марией. Затем оба одеваемся и выходим из дома, надеясь отыскать открытый ресторан. Я иду вслед за Эннио на виа делла Трибуна ди Кампителли, мы заходим в «Старый Рим» – ресторан, где Эннио завсегдатай. Садимся, заказываем, и пока ждем своих блюд, вновь возвращаемся к разговору об итальянских и зарубежных консерваториях. Морриконе спрашивает, как шла моя учеба в Нидерландах. Мы рассуждаем о том, как изменились методы преподавания, сравниваем подходы, достоинства и недостатки разных подходов… Я вдруг понимаю, насколько уникальна и удивительна эта минута. И не только потому, что я давно мечтал о таком откровенном разговоре, но и потому, что хотя мы совершенно разные люди и со многих точек зрения знакомые нам подходы к музыке полностью противоположны, и все же мы можем построить свободный, естественно текущий диалог и создаем мосты там, где встречаем преграды, а в центре нашего общения как объединяющее ядро – музыка.
Еще какое-то время я наслаждаюсь осознанием этого. И может быть от того, что мы так долго говорили о двадцатом веке в музыке, а может быть потому, что я думаю о постоянстве и непостоянстве чувства сопричастности и уже испытываю ностальгию, но я вдруг слышу, что уже несколько минут насвистываю главную тему из «Двадцатого века» Бертолуччи.
– Я уже говорил тебе, что написал ее быстро, буквально спонтанно. Бертолуччи отвел меня в комнату видеозаписи, и пока я смотрел в темноте на прекрасные кадры, она сама пришла мне в голову. Я записал ее на бумаге, что была под рукой.
Предполагалось, что это будет торжественная тема с элементами народной музыки, чуть ли не гимн. Я решил доверить ее гобою. Этот инструмент как никакой другой способен пронизать музыкальную ткань и выделиться из оркестра, у него очень характерный тембр.
Мне казалось, что мелодия должна быть ярко выраженной и в то же время такой, чтобы хор легко мог ее подхватить. Фильм открывался знаменитой картиной Джузеппе Пеллиццы да Вольпедо «Четвертое сословие», которая очень наглядно демонстрирует множество личностей, слившихся в единое целое. Краски в кадре навеяли мне множество и других тем; какие-то я задействовал, какие-то нет.
– На этот раз не был. Мало того, замечу, что на работу над фильмом у Бертолуччи ушло почти два года, но когда он явился ко мне, фильм был уже готов, и у меня оставалось всего два месяца. А для подобного объема это ничто.
– Я думаю, это одна из лучших картин Бернардо, произведение, которое, несмотря на то, что построено исключительно на итальянском материале, смогло преодолеть границы Италии и завоевать мировое признание.
Разумеется, когда фильм выходит на такую большую аудиторию, его и хвалят и критикуют, однозначного мнения нет, и все же в то время у меня осталось впечатление, что некоторые люди неправильно его поняли.
– Мнение критики сразу же раскололось, поскольку в фильме присутствовала политическая тематика. Мне же всегда было ясно, что речь скорее о реалистической сказке, чем о фильме с налетом критики истории.
