– Я был меломаном задолго до того, как в восемьдесят восьмом познакомился с Морриконе. Уже в лет в восемь я полюбил Баха и чуть ли не до двадцати восьми слушал преимущественно классику. Принято считать, что маленьким детям такую музыку воспринимать тяжеловато, но меня классика увлекала, сколько себя помню. За периодом увлечения Бахом последовали период Бетховена, Малера и Моцарта; в то же время я открывал для себя итальянских композиторов – Беллини, Верди, Россини. Зато джаз мне никак не давался. Позже, когда я увлекся кино и снимал свои первые документалки, меня стали интересовать саундтреки. Тогда у меня собралась коллекция из тридцати трех пластинок и дисков, ну а сейчас у меня уже больше двух тысяч записей. Должно быть, благодаря этому моему бэкграунду Эннио и решил, что со мной удастся построить интересный диалог.
А вот музыкальной терминологии я совершенно не знал и не понимал. Кроме того, диалог между режиссером и композитором сложен в силу своей природы: приходится брать в расчет и «музыкальные фантазии» режиссера – ведь все эти годы он что-то слушал, и у него сложилось некое примитивное представление, какую музыку и в какой последовательности он хочет услышать в своем фильме. Вот только объяснить, чего хочет, он не умеет. В общем, исключением из правил я не стал. Я прибегал и до сих пор прибегаю к аллегориям, абсурдным примерам и длиннющим фразеологическим оборотам, но как ни странно, Эннио сразу настроился на мой лад. Пожалуй, поэтому наши отношения такие особенные: на его профессиональном жаргоне я не говорю, а объясняюсь с ним на мною самим выдуманном языке. Чудо в том, что при этом мы отлично друг друга понимаем.
–
– Точно. И потом, ко времени нашего знакомства Эннио уже написал музыку к трем сотням фильмов, а я только снимал свою вторую картину. Но он с самого начала держался на равных, так что меня его безграничный опыт не подавлял. Для меня это было что-то вроде урока жизни.
Когда мы впервые встретились у него дома, он сразу предложил перейти на ты. Мы еще даже сценарий «Нового кинотеатра “Парадизо”» не обсудили, а он уже пристально поглядел на меня и спросил: «Хочешь, чтобы в саундтреке был марранцано?» Ему важно было понять, насколько серьезно я подхожу к звуковому сопровождению. Я ответил, что заезженные сицилийские народные мотивы меня не интересуют. Он тут же ко мне потеплел и заявил, что собирается принять мое предложение. «Концовка великолепная, никогда не читал ничего подобного. У меня уже появились кое-какие соображения».
Он разорвал контракт на работу над американской кинолентой «Старый гринго», к которой уже начал было писать музыку, и принялся за саундтрек к «Новому кинотеатру “Парадизо”». Если какие-то из его этюдов меня не цепляли, я все с тем же нахальным простодушием юности начистоту заявлял об этом Морриконе. В то время мы часто встречались и подолгу беседовали. Я пытался описать, что у меня на уме, а он рассказывал о своем опыте; можно сказать, таким образом мы ближе узнавали друг друга.
Все обсудив, Эннио наигрывал мне на фортепиано свои наработки. Меня поражало, как он демонстрировал различные музыкальные темы и элементы, сразу же ставя меня в позицию выбора. В этом его можно сказать майевтическом методе была великая скромность: мы дискутировали, комментировали, обсуждали. Думаю, наш творческий союз продлился столько лет по многим причинам. Надо сказать, по сложившейся традиции композитору показывают черновой монтаж, а то и вовсе окончательный монтаж фильма. Таким образом, с момента написания музыки до выхода картины в кинотеатрах в среднем проходит всего около месяца. «Идея не успевает дозреть», – сетовал Эннио.
Сценарий можно писать сколько угодно, его можно рвать и переписывать заново… Отточить его можно и на стадии поиска финансирования, и даже когда нет такой необходимости, но твое видение вдруг изменилось. Возможностей для этого полно. И сценарий, и сценографию можно подправить во время подготовки к съемкам. То же касается и костюмов: в последний момент ты можешь объявить художнику по костюмам, что передумал. Так и с другими аспектами фильма, но не с музыкой: на нее времени почти никогда не хватает.
