– Серджо твердил о ней годами. Подобный проект требует значительных инвестиций, и Серджо уже почти нашел инвесторов. Мы еще не касались обсуждения музыки, но он сказал мне, что оркестр должен звучать уже в начале фильма и исполнять одну из симфоний Шостаковича. Это – своеобразный символ сопротивления, который должен проходить через весь фильм, однако ряды музыкантов к концу фильма редеют, а пустых стульев становится все больше. Мне было довольно странно, что он с самого начала не принялся разрабатывать какую-то тему, но, видимо, Серджо понимал, что не успеет завершить этот проект. Он даже получил добро от советского правительства на предоставление танков, конечно, не сотню, как он мечтал, и купил билеты в Ленинград, чтобы изучить место съемок, но так никогда и не полетел в СССР. Его сердце перестало биться 30 апреля 1989 года. В последние годы состояние его физического здоровья сильно ухудшилось, он знал, что ему нужно делать пересадку, но отказывался, потому что боялся оказаться в инвалидном кресле. Тем самым он приговорил себя к неминуемой смерти. Я узнал обо всем лишь в день его смерти, когда приехал. Бездыханный Серджо лежал на кровати, и тогда Лука, его внук, все мне рассказал. Было ранее утро, стояла ужасная погода, словно наша боль передалась природе. А последующие дни, как ни странно, она была еще хуже. Потом его похоронили. Я почти не помню похорон, потому что я был в шоке. Пришло очень много людей, звучало кое-что и из моих сочинений. Когда меня попросили что-то сказать, я смог произнести только одну фразу: «Серджо очень внимательно относился к каждому звуку в своих фильмах, а теперь его окружает глубокая тишина». Я был потрясен. У меня умер друг. И в то же время умер великий режиссер, который так и не получил должного признания.
–
– Точно не помню, думаю, в тридцатых годах, мальчишкой. Тогда показывали сразу два фильма. Взрослые могли посмотреть оба по одному билету, а для детей моего возраста вход был бесплатным. Мне врезался в память кадр из одного китайского фильма, где появлялась статуя. Внезапно она начинала двигаться. Это произвело на меня неизгладимое впечатление[31].
Мне нравились приключенческие фильмы, а мелодрамы не нравились совершенно. Новые фильмы поступали под Рождество, и это было для нас большим подарком.
–
– Думаю, да, но я все же стараюсь сохранять критическую дистанцию. Когда я пишу музыку для любовной сцены, я отстраняюсь, потому что, по-моему, если этого не делать, очень велик риск впасть в банальную пошлость. Довольно часто я просто автоматически реагирую на изображения на экране, мне не нужно что-то из себя «выжимать». Например, в финале фильма «Любовный роман» девяносто четвертого года герои[32] после короткого диалога обнимают друг друга и целуются, после чего показывается панорама Нью-Йорка, которая подводит к финальным титрам. Я тут же подумал о том, чтобы использовать фрагмент темы, который бы повторялся, постепенно затихая, словно момент поцелуя – некий апофеоз встречи героев, единственный, неповторимый миг, который невозможно пережить дважды, и стало быть, именно это мгновение, когда происходит поцелуй, остается в памяти. А вот режиссер, наоборот, хотел, чтобы во время диалога музыка звучала фоном и переходила в крещендо от поцелуя к панораме Нью-Йорка: типичный хеппи-энд, триумф любовного чувства, что меня никак не убеждало. Подобного рода решения всегда порождали во мне серьезные сомнения.
–
