– Нет, пока в Риме записывали музыку, он всегда присутствовал в студии. Проблема заключалась в том, что он всегда говорил одно и то же: «Отлично, это подойдет». При этом лицо его не менялось, в нем не чувствовалось ни теплоты, ни участия, ни энтузиазма по поводу того, что он услышал. У него всегда все было «отлично». У меня даже сложилось впечатление, что он в какой-то депрессии по поводу того, что на самом-то деле ему ничего не понравилось. Когда через несколько лет мы встретились в Берлине, я просил: «Скажи честно, тебе понравилась моя музыка к фильму «Свяжи меня»? Не успел я договорить, как он с радужной улыбкой произнес: «Конечно, очень понравилась», – и тут же рассмеялся. Кажется, он даже не помнил ни одной мелодии. Так что сомнение грызет меня до сих пор. Его ответ совершенно меня не убедил. Главная тема фильма очень долго раскачивается, и мне очень нравится именно это. Но дело в том, что многие режиссеры никак не могут привыкнуть к тому, что слышат музыку, которой не ожидали. Каждый режиссер ждет чего-то своего, у него в голове уже складывается некое представление о музыке, которая должна звучать в фильме, он где-то что-то услышал и думает, что и у него будет что-то подобное, хотя и сам не знает, чего именно хочет. Иные привыкают к неожиданным решениям, иные нет.
–
– Да, мне кажется, с этой точки зрения в кинематографе все стало гораздо лучше. Что же касается меня лично, то я всегда старался объяснить режиссерам, с которыми мне приходилось работать, каков мой подход, почему я предлагаю ту или иную идею или решение, мне необходимо было построить с ними осознанный и ответственный диалог. Режиссер должен понимать, почему я предлагаю ту или иную оркестровку, ведь она определяет характер темы. Именно от нее, от темы, мне порой очень хочется уйти, но воля режиссера вынуждают меня писать ее. Иной раз я думаю, что ради нее-то меня и пригласили – режиссеру нужна «красивая тема».
– Да. Иногда режиссеры выбирают худшее из того, что я им предлагаю. И я вынужден оттачивать эти темы, например, делать новую оркестровку. Когда я понял, что нужно предлагать им только то, что вышло действительно хорошо, я придумал вот что. Я решил показывать жене все, что пишу, и спрашивать ее совета. Она говорит мне, что сохранить, а что отправить в мусорную корзину, что действительно хорошо, а что так себе. Моя жена не имеет музыкального образования, но у нее отличный инстинкт. Мария очень строгий слушатель. Так что в каком-то смысле она решила проблему: с тех пор как Мария прослушивает все мои работы, режиссеры могут выбирать только из тех композиций, которые она одобрила. А когда композиция не подразумевает наличия темы, тут уж ни режиссер, ни моя жена не участвуют в отборе. Я сам принимаю решения.
–
– Я предлагаю режиссеру несколько вариантов, чтобы у него был выбор. На каждую тему у меня обычно есть пять-шесть композиций, так что когда мы встречаемся, режиссер должен прослушать около двадцати произведений. Обычно это вгоняет в ступор. Но постепенно, все обдумав, режиссер приходит к выбору нужного варианта. Мы слушаем раз, слушаем два, обдумываем варианты, и со временем все становится на свои места. Правда, иной раз это случается, когда мы делаем уже восьмой или девятый совместный фильм. Часто режиссеры приходят ко мне домой, располагаются вот тут, в гостиной, а я сижу за роялем и играю им одну тему за другой.
–
– Кажется, он со мной с начала шестидесятых. Я никогда не был хорошим пианистом, хоть и сдавал экзамены по фортепиано в консерватории. Однако я решил, что нужно все-таки приобрести хороший инструмент. Тогда я позвонил Бруно Николаи и сказал: «Бруно, мне нужен рояль. Можешь помочь с выбором?» Мы поехали в магазин, и он выбрал мне рояль. Это прекрасный инструмент Steinway. Николаи был моим близким другом, мне очень его не хватает.
–
– Да, это так, но мне хотелось бы прояснить детали, потому что на тему нашей совместной работы ходит много сплетен, однако правды в них мало.
