– Так, значит, она была в нашей семье сотни лет? И мой дед был ее последним владельцем, и теперь ты отдаешь ее мне? – я говорю это очень медленно, чтобы убедиться, что я полностью все понял.
Папа кивает.
– И однажды ты сможешь передать ее своему старшему ребенку.
– Когда он пойдет в Хогвартс, – говорю я, ухмыляясь. – Девчонкам это понравится.
– А если этот он будет девочкой? – папа с любопытством смотрит на меня, но я качаю головой, отказываясь даже представлять такое.
– Этого не будет.
Папа кажется развлеченным, но больше ничего об этом не говорит. Вместо этого он проводит рукой по волосам и немного прислоняется к стене.
– Ну, раз уж мы делимся воспоминаниями, – плавно переводит он разговор, – не хочешь рассказать мне, почему из моего стола десять лет назад пропала Карта Мародеров?
Я пытаюсь не улыбаться, но проваливаюсь и тут же выдаю себя. Я пожимаю плечами.
– Ну ладно. Я ее взял.
– О, неужели? – он ни на секунду не выглядит удивленным.
– В свою защиту, – быстро добавляю я, – это Тедди рассказал мне о ней и где ее искать. Так что вини его.
– Я буду держать это в уме, – он явно вовсе не интересуется тем, как я узнал о карте и где она. – Я полагаю, ты никогда не делился ей с братом и сестрой?
Я закатываю глаза.
– С этими идиотами. Определенно нет.
– Ну, не думаю, что она тебе еще нужна. Ты должен передать ее следующему поколению потомков Мародеров.
Я усмехаюсь.
– Мой сын будет просто потрясающим. У него будет и то, и другое.
– Вообще-то, – влезает папа, – думаю, ты должен отдать ее Тедди. У меня предчувствие, что Доре понадобится вся возможная помощь, чтобы избежать исключения.
Я смеюсь, понимая, что он прав. Потом я пытаюсь представить Дору в школе. Она превратит жизни всех в ад, это точно. Это на самом деле будет забавно. Надеюсь, Невилл все еще будет там, потому что могу только представить, как он пытается с ней справиться. Но она довольно забавная, пусть и самый психованный ребенок, что я в жизни видел. Представляю, как будет весело, когда она отправится в школу.
– Но вот это теперь твое, – говорит он, указывая на мантию. – Просто береги ее. Она по-настоящему уникальна.
Я киваю, аккуратно ее складывая. Папа с секунду разглядывает меня, а потом присаживается на край кровати. Он выглядит усталым, и тень печали, которая постоянно видна в его глаза, все еще здесь, как бы он не старался ее скрыть. Настроение в комнате меняется, и я чувствую, что разговор становится серьезным еще до того, как он открывает рот.
– Джеймс, – наконец говорит он, и имя мое он произносит медленно. Он секунду колеблется, вздыхает, а потом продолжает. – Я знаю, что дела в последнее время были дерьмовы.
– Да ничего особого, – быстро говорю я, любой ценой стараясь избежать этой беседы. Я не особенно увлекаюсь слезливым сентиментальным дерьмом вроде этого. Моя сентиментальность ограничивается Кейт, и за нее это не заходит.
Но папа не понимает намека.
– Прости, – серьезно говорит он, – если мы заставили тебя чувствовать, что ты как-то с этим связан, – он сглатывает. – Это не так.
Он говорит о том, что я стоял в их гостиной и практически слышал, как моя мать признается, что ее втравили в жизнь, которую она ненавидит, потому что она случайно забеременела мной. Это то, о чем мы с ним не говорили. Мама пыталась несколько раз поговорить, поднять этот разговор, но я всегда ее полностью обрывал или менял тему.
– Все нормально, – коротко говорю я, потому что, ну серьезно, я не хочу об этом говорить.
– Нет, не нормально, – отвечает он. – Ни в чем из случившегося нет твоей вины, и это не честно, распространять такие инсинуации.
Когда папа начинает использовать слова вроде «инсинуация», это значит, что он повторяет за тетей Гермионой. У меня ощущение, что она заставила его разобраться с ситуацией, так что он пытается сделать все так, как попробовала бы она. А это значит использовать такие чуждые для него слова, как «инсинуация». Мне нечего сказать, так что я просто смотрю и жду, что он скажет дальше.
– И мне очень жаль, что мы заставили так тебя чувствовать. Это не имеет к тебе отношения, и мы с Джинни знаем это. Я думаю, мы просто не хотим, чтобы ты думал, будто кто-то тебя винит, потому что мы не виним тебя.
– Вы бы поженились, если бы мама не забеременела? – я задаю вопрос так прямо, потому что я всегда хотел это знать. Мне всегда было любопытно, насколько серьезны были отношения моих родителей к моменту «несчастного случая».
Папа долго смотрит на меня, и я понятия не имею, о чем он сейчас думает. Мне почти кажется, что он не станет отвечать на вопрос, когда он наконец это делает.
– Да, – решительно говорит он. – Мы бы поженились. Может быть не сразу, но в итоге бы да.
– Ты любил ее?
– Я любил ее с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Она действительно, – он останавливается на секунду, – изменила мою жизнь.
– Тогда почему ты не любишь ее сейчас? – я и не хотел спрашивать это таким злым тоном, но слышу, что это как-то сорвалось. Даже если папа и оскорблен, он ничего не говорит. Просто отвечает.
– Я люблю ее. Но… Теперь все по-другому.
