Мне плевать. Я снова пожимаю плечами на этот раз почти с вызовом:
– Я изменял всем своим девушкам.
Ее лицо темнеет:
– Еще лучше.
– Кроме одной, – многозначительно говорю я и смотрю на нее, призывая ее поспорить со мной.
Она не спорит. Она просто закатывает глаза.
– Какая для нее удача, – ухмыляется она. – Уверена, она просто в восторге.
Я ничего не говорю, просто смотрю на нее, а она смотрит на меня. И наконец она скрещивает руки на груди и немного вздыхает.
– Зачем ты сюда пришел?
– Увидеть тебя, – не могу вспомнить настоящей причины. Не имеет значения.
– Убирайся, – ее голос полностью серьезен, а глаза темны и пусты.
Я не знаю, почему я и не думаю спорить с ней, остаться и умолять порвать с ее женихом. Наверное потому, что знаю, что для нее это не будет лучшим выходом. Я не был для нее лучшим, когда мне было восемнадцать, и я точно не лучший сейчас. Если ей нравится кто-то еще, пусть она будет с ним. Если она с ним счастлива. Потому что она достойна быть счастливой.
Поэтому я просто ухожу.
Я ничего не говорю, просто хватаю свою палочку и дезаппарирую. Я больше не могу. Не могу быть здесь, особенно после всего этого. Я так ее, нахер, хочу, что не могу больше этого терпеть.
Господи. Мне нужен холодный душ.
С гребаным Рождеством вас.
========== Глава 20. Скоприус. 25 декабря ==========
Уже почти полночь, когда появляется Роуз.
Я закончил свою обязательную семейно-праздничную экскурсию в семь и не могу представить, почему ее длилась так долго. Полагаю потому, что у нее огромная семья, а в моей только я, мои родители, дед с бабушкой и мамина сестра, поэтому я не могу судить. Но все же я уже думал, что она не придет.
Она выглядит вымотанной, когда аппарирует, и я вижу, что она плакала. Ее щеки припухли, а волосы в полнейшем беспорядке. Я встаю, иду к ней и веду ее к дивану. Мы осторожно садимся, и я обнимаю ее и убираю волосы с ее лица.
– Что случилось? – тихо спрашиваю я, глядя на нее, а она с несчастным видом смотрит перед собой.
– Мама очень расстроена, – всхлипывает она. Она не плачет сейчас, но по ее взгляду я бы не удивился, если бы она расплакалась в любую секунду.
– Из-за чего? – спрашиваю я, не желая ее еще больше расстраивать, но все же надеясь понять, что происходит. – Что-то произошло?
Роуз качает головой:
– Нет, она расстроена из-за ее папы. И моя бабушка тоже. Они обе несчастны.
А. Значит дело в ее деде. Не так страшно, как я боялся. Роуз хорошо справилась со смертью деда, когда это произошло, но я по своему опыту знаю, что труднее смотреть, как твои родители с этим справляются, чем справиться самому. Родители моей матери умерли один за другим с перерывом в шесть месяцев. Она была этим просто раздавлена, и хотя я сам был расстроен этим, видеть, через что приходится пройти ей, было куда тяжелее.
– Мне жаль, – честно говорю я, и она ближе прислоняется ко мне, под руку, которой я обнимаю ее за плечи. – Ты в порядке?
Она кивает, но все еще выглядит ужасно.
– Я просто чувствую себя виноватой, что оставила ее.
– Может, тогда тебе лучше вернуться? – говорю я, потому что именно это и нужно сказать. Я не хочу, чтобы она уходила. Я ждал ее весь день.
Но Роуз легко качает головой:
– Нет, она пошла спать. С ней папа. И мои братья.
Я киваю. Не знаю, что еще сказать, да и что тут можно сказать? Ненавижу такие моменты, когда ты знаешь, что что бы ты ни сказал или сделал не имеет значения. Я могу продолжать говорить «мне жаль» или сделать чашку чая. Это не имеет значения.
Так что я просто обнимаю ее, и мы сидим в полной тишине. Это хорошо, вообще-то. Я все еще чувствую себя бесполезным, но я уверен, именно это ей сейчас и нужно.
Наконец она поворачивает голову и спрашивает:
– Как прошло твое Рождество?
Я пожимаю плечами.
– Нормально. Долго.
Вот и все. Больше нечего рассказать, ведь я не мог сказать ей, что мой дед назвал ее мать «отвратительной грязнокровной сукой» или что я должен держаться от ее семьи как можно дальше, потому что, когда придет время, им всем наступит конец, а я не захочу «остаться на руинах». Я не могу сказать ей, что он провел весь день, перечисляя всех подходящих мне женщин, которых он знает. Я не могу сказать ей, что он назвал ее «маленькой корыстной шлюшкой», которая использует меня из-за моего банковского счета. И я не могу сказать ей, что я почти ударил его и остановился только потому, что мать успела схватить меня и увести прогуляться.
– Не обращай внимания, милый, – со вздохом сказала она, пока мы бесцельно ходили по саду. – Он просто старик, привыкший к своим устоям. Пусть тебе в одно ухо влетает, в другое вылетает.
– Это его не оправдывает, – сказал я, настолько злой, что едва четко видел. – Он не может говорить такое!
– Я знаю, – умиротворяюще сказала она, рассеянно поглаживая меня по спине. – Просто не обращай внимания. Хорошо? Давай просто сохраним перемирие.
Моя мать в последнее время многое делает для того, чтобы «сохранить перемирие». Я считаю, что это дерьмо собачье, но не хочу ее расстраивать. Поэтому я прикусил язык и сказал:
– Хорошо. Но если он еще раз назовет ее шлюхой, я уйду и никогда больше не вернусь.
