— Я был уверен, что ты удивишься. Думаешь, я не знаю, что такое любовь?
— Нет. Даже не задумывалась. Обычно вампиры уверяют, что не способны на высокие чувства.
— Высокие чувства? Слова-то какие! Может, не высокие? Для всех смертных это низменные примитивные желания! И лишь мы, бессмертные, не отягощённые физической слабостью можем оценить настоящую любовь!
— Ты веришь, что вампиры способны любить?
Эрих громко засмеялся, но Дита заметила в его смехе неестественность.
— Вампиры способны на многое. Очень многое. Но они не хотят использовать эти способности. Зачем называть то, что ослабляет тебя? Любовь, жалость, сострадание – жалкое подобие человечности. То, что делает нас похожими на людей, большинство откидывает с призрением. Зачем любить, страдать, надеяться, верить, когда можно взять, отобрать, растоптать и получить желаемое, воздействуя на слабый разум и психику людишек?
— Но не все же выбирают метод кнута!
— О да, есть идиоты, которые считают, что могут быть похожими на людей и испытывать их эмоции. Ты знаешь, что одна единственная незначительная способность делает людей такими, какие они есть, и лишённые её вампиры превращаются в монстров?
— Какая?
— Сострадание!
— Вампиры не умеют сострадать?
— А ты жалеешь бутерброд? Ты испытываешь жалость, переживаешь за съеденное яблоко?
— Нет, но...
— Никаких но! Как можно испытывать какие-либо эмоции к еде? Нет, вампиры не способны любить, девочка. Но они могут желать обладать, и это желание может быть сильнее любых человеческих чувств.
Дита разочарованно отвернулась. Она не хотела соглашаться, и была уверена, что её хозяин любит её по-настоящему.
— А что для вас человечность?
— Я стараюсь сохранить её в себе. Это сложно, очень сложно. Особенно, чем старше становишься, ведь тем меньше связей и понимания остаётся. Но я слежу за жизнью смертных, вливаюсь в неё, чтобы научиться претворяться и быть такими же, как они. Во мне нет настоящей жалости, надежды, понимания. Я прекрасно их изображаю.
— Лицемерие – тоже человеческое искусство!
— Его я освоил первым, — Эрих улыбнулся девушке. Потом взглянул на потолок и стал серьёзно рассказывать: — Позавчера я был в одном странном месте. Каспар пригласил меня посмотреть на местное развлечение. Носферату проводят турнирные бои.
— Знаю, — Дита фыркнула, оторачиваясь.
Эрих погладил её по голове и, подмяв под бок, положил на неё свою тяжёлую руку.
— Я не большой поклонник подобного рода действ, но кое-что меня заинтересовало... Впрочем, я не о том. Последние бои шли насмерть. Зрители, раззадоренные кровью, были готовы ставить состояния: я видел, как букмекер принимал ставки по несколько тысяч марок. Все явно ждали развязки, это вызвало и мой интерес. Но меня больше тревожил технический аспект. Как можно было заставить хозяина отдать своего слугу на смертельный бой? Ведь есть шанс, что гуль погибнет, и, скорее всего, это будет ценный гуль, ведь никто бы не стал платить за молоденького сосунка, избивающего такого же мальчишку. Моему удивлению не было предела, когда на арену вышел Бэн.
Дита вздрогнула, но Эрих сделал вид, что не заметил этого.
— Его противницей была Виктория Грейс.
— Вампир против гуля? — удивилась Дита.
— Меня больше удивило то, моя милая, что кто-то позволил драться бессмертной, разменивая свою жизнь. Но потом я понял, что девчонку просто подставили. Она даже не знала, куда она шла. Тори была голодна, Бэна же накачали кровью, и я видел этого гуля в боях, я видел его на настоящей войне. Это был не бой, а бойня. Тори выставили как куклу для битья, а Бэна отправили на убийство.
Эрих замолчал, а Дита ошарашено ждала продолжения.
— Мне пора, девочка, загляну к тебе ещё через недельку.
— Стой! — Дита дёрнула его за рукав, не позволяя убирать руку. — Что случилось на арене? Бэн ведь в порядке? Я видела его, он не пострадал?
— Не смеши меня! Бэн разорвал бы бедняжку, не дав и притронуться к себе.
— Значит, Виктория мертва?
— Нет.
Эрих стряхнул её с себя и сердито осмотрел.
— Пока я Шериф этого города, я никому не позволю устраивать публичные незаконные казни. Я вытащил её с арены, и надеюсь, что Давидову хватит ума, чтобы не повторять подобных глупостей.
Дита облегчено вздохнула.
— Спасибо, — выдавила она.
— За что?
— Что, поддерживаете хоть какое-то подобие человечности в этом городе.
Эрих рассмеялся и, помахав ей на прощание рукой, покинул маленькую комнатку.
(Мариендорф. Alt-Mariendorf 41, 13 сентября 1808 год. Ночь). Понедельник
