Зинуля опустила голову. Во, она своего отца даже смущается, подумал Игнат, а как же с парнем, коль тот к ней подойдет.
Игнат вздохнул. Посидев немного, поднялся:
— Наговорился я тут с тобой, доченька, голова заболела.
Зинуля посмотрела на отца.
— Папа, — она чуть придержала дыхание, — а чего ты к той женщине не сходишь?
Тот замер:
— К какой женщине?
— Ну-у, к этой, как ее?.. Ты к ней ходил раньше, я забыла.
— К Барабиной, что ли?
— Ага, к ней, папа!
Игнат выдержал короткую паузу:
— Нет ее, доченька.
— Как — «нет»? А где же она? Уехала, что ли? — недоуменно посмотрела на него Зинуля.
Игнат снова выдержал паузу:
— Умерла она, доченька.
— Умерла-а-а? К-к-когда?
— Давно уже.
— Отчего?
— Да вроде рак у нее. Внезапно заболела, чуть походила и умерла.
Зинуля тотчас отвернулась — на глаза слезы наплыли, а показывать их она не желала.
Игнат после того молча вышел на улицу. Вот как получается, подумалось ему, он беспокоится о дочери, переживает за ее судьбу, а она хлопочет о нем. А Зинуля у него молодцом, порадовался от души за дочь Игнат.
Зинуля немного опаздывала на ферму. Уже какой раз у нее такое. Почему? Из-за Ваньки-Беса — это он донимает, не дает спокойного житья. Она знает уже время, когда он выходит из дому и направляется на свой кирпичный. Но у них не совпадает: ей нужно быть немного раньше на месте, нежели ему. Вот Зинуля и придерживает себя, дабы попасть Ваньке-Бесу на глаза. Она и так и эдак мимо него — никакого эффекта. Так, лишь головой равнодушно или же рукой: привет, мол, Зинуля-Горемычка, и дальше. Ну что ей такое придумать, чтоб обратить его внимание?
На ферме, оказывается, ее уже поджидали — ветврач Нина Сергеевна Коростылева и старшая телятница Алевтина.
— Ты что ж так долго спишь? — набросилась на напарницу Алевтина.
— Извиняюсь, — понурила голову Зинуля.
— Ладно, не извиняйся, надевай халат, телятам прививки начнем сейчас делать.
Зинуля прошла в подсобное помещение, переодела платье, затем набросила на себя халат.
Алевтину она уважала, та на ферме работала уже давно, люди к ней с добром относились. У Алевтины муж, двое детей. Муж, правда, не очень, Алевтина на него постоянно жалуется. Раньше, говорит, она к нему относилась терпеливо, не обращала внимания на всякие там его проделки, но сейчас до чертиков все это надоело. Кажется, взяла бы вещи да детишек за руки и пошла бы хоть куда, лишь бы не видеться с ним. Наверное, оттого Алевтина иногда бывает и грубоватой, взрывается, на крик переходит. Но Зинуле не помеха это, она все перетерпит, лишь бы держали на работе и чтоб хоть чуть-чуть понимали — ей все кажется, будто ее всерьез не воспринимают, как бы считают за ненормальную, — а она-то, по сути, ненормальной никогда и не была, ну болела, однако болезнь болезни рознь: она, конечно, долго не могла говорить, долго к ней память не возвращалась, а после все стало на свои места. Ей необходимо одно сделать: побороть то мнение в односельчанах, которое в них живет: а-а, мол, Зинуля-Горемычка больная, и все, — вот еще у иных какое к ней отношение. У Ваньки-Беса такие мысли тоже, не замечает он ее в упор, как, например, замечает ту же Катерину Прокину. Ах эта Катька — все ей, все ей: и богатство, и хорошие парни, живи — не хочу!..
Алевтина делала выборку, каким нужны прививки, каким не нужны, отмечала мелом. Зинуля держала телят, а Коростылева делала уколы.
Часа за два они управились.
— Фу-у, — выдохнула Алевтина, — закончили, слава богу. — Повернулась к ветврачу: — Теперь когда очередные прививки?
— Очередные? — Коростылева, высокая, даже очень, в Кирпилях потому ее и прозвали Каланчой, прикинула: — Месяца через два.
— Отдохнем хоть теперь с Зинулей. Страсть, как боюсь этих прививок.
— А чего? — уточнила Зинуля. — Их же не тебе делают, а телятам.
— Да я как раз не о том, о другом — нудная работа.
Зинуля не согласилась:
— А мне, к примеру, ничего.
Ветврач улыбнулась:
— Может, фельдшером захочешь стать?
— Я? — переспросила Зинуля. — Людей лечить?
— Нет, животных.
— А-а, животных. А чего, пошла бы. Да уже поздно.
— Почему? Нет, не поздно. В Разбавино есть курсы, можно закончить их и работать фельдшером. Ну, повышения, конечно, не будет, если не станешь учиться дальше.
Зинуля кивнула несогласно:
— Не-а, на курсы не пойду. — Она говорила так, будто ее принуждали к тому.
Ветврач усмехнулась, но ничего не сказала.
Зато Алевтина:
— А тебя никто и не посылает туда — до конца дней своих и будешь телятам хвосты крутить.
— И буду, — вполне серьезно отреагировала Зинуля. — Мне, чтоб ты знала, Алевтина, работать здесь по душе.
— А мне, — в свою очередь заявила напарница, — телята эти уже поперек горла. Век бы не видела их!
Зинуля обиделась:
— Тебя, Алевтина, не поймешь. Тебе и муж поперек горла, и телята. А завтра, небось, скажешь, я тебе поперек горла стою, да?
Алевтина вдруг ни с того ни с сего рассмеялась:
— Во, дает Зинуля, во дает!
Ветврач засобиралась:
