— Значит, нашему Сержу, — продолжил следователь, — футбол нравился, да?
— Да.
— А что еще?
— Что еще? Многое.
— Ну, к примеру, Екатерина Михайловна?
— Еще бабы, Иван Феоктистович, он за ними как нитка за иголкой, куда они, туда и он, бабник он страшный!
— Кхм, кхм.
— Извините.
— А что ваш… Извините! А что наш Серж еще любил?
— Еще? Деньги соответственно.
— А они были у него? Водились?
— Раньше не замечала.
— А потом?
Екатерина Михайловна задумалась:
— Вчера пачку денег достал и бросил мне на стол. На, говорит этак жестко, это, мол, тебе на аборт.
— Кхм, кхм.
— Извините!
— Деньги были в каких купюрах?
— В каких? Двадцатипятирублевки.
Следователь присвистнул.
— Он мне объяснил, Серж, будто бы вертящуюся сцену в каком-то из районных дэка изготовили, а им за это хорошо заплатили.
— И вы ему поверили, Екатерина Михайловна?
Она пожала плечами.
— Вы знаете, что он никогда не работал в театре?
— Нет.
— Вы и не подозревали?
— Нет.
— Что же вы о нем тогда думали, Екатерина Михайловна?
— О Серже? — Она этак высокомерно повернула голову: — Что и обо всех мужчинах: они все до единого прохвосты и проходимцы!
— Кхм, кхм.
— Извините, пожалуйста, Иван Феоктистович! Кроме вас, конечно, — оговорилась тут же Екатерина Михайловна и еще добавила: — Это мое личное мнение.
— Вижу, вы, Екатерина Михайловна, страшный мужененавистник!
— Что-о? Аа-а. Не-ет, — не согласилась со следователем Екатерина Михайловна. — Мужчин я люблю, красивых, обаятельных, веселых и находчивых.
— Таких, как Серж? — вставил следователь.
— Почему же, не только. Мне вот, к примеру, и вы, Иван Феоктистович, по душе.
— Кхм, кхм.
— Извините!
— Однако мы, Екатерина Михайловна, отклонились от главного, — напомнил следователь.
— Но это не я, Иван Феоктистович, вы сами меня не туда ведете.
— Хорошо, я исправлюсь.
И у них пошел разговор о Спирине, Екатерина Михайловна рассказала следователю про этого человека все сначала.
Наконец беседа окончилась.
Уходя, Екатерина Михайловна, уточнила: она еще им понадобится? Следователь утвердительно кивнул: да, понадобится. И предупредил: Серж у нее может снова объявиться, так что ей следует быть повнимательнее.
— А что, — удивленно спросила у него Екатерина Михайловна, — Сержа разве вчера не поймали?
— У вас, к сожалению, — объяснил следователь, — было распахнуто окно.
— При чем тут окно, Иван Феоктистович?
— При том, Екатерина Михайловна, Серж вылетел через него.
— Как?
— А вот этот вопрос, Екатерина Михайловна, нас сейчас и волнует.
Екатерина Михайловна не понимала ничего:
— Он что, с крылышками, мой Серж? Он что, ангел небесный?
Вопросы ее следователь оставил без внимания.
Из прокуратуры Екатерина Михайловна зашла к Зосе.
Та, увидев, обрадовалась:
— Новость! Новость у меня, Катенька!
Екатерина Михайловна посмотрела вопросительно:
— Что такое?
— Коленька руку и сердце мне предложил!
— Поздравляю! — Екатерина Михайловна намеревалась посидеть у подруги и немного прийти в себя после разговора со следователем и вообще после посещения прокуратуры, но теперь резко изменила свое решение. — Поздравляю, Зося! — сказала она еще раз, подошла к ней и поцеловала три раза в щеки, затем вытерла рукой оставшиеся следы губной помады. — У меня, Зосенька, между прочим, тоже новость! — сообщила Екатерина Михайловна, немного постояв и немного подумав.
— Какая, Катенька? — с любопытством спросила подруга и стала ждать ответа.
— С этого дня я начинаю новую жизнь!
— Новую?
— Да, новую, Зосенька.
— Не поняла.
— А я, наоборот, наконец только поняла! — многозначительно подчеркнула Екатерина Михайловна. — Сейчас же иду в детский сад и забираю своих детей с круглосуточного присмотра, довольно им там без матери маяться!
Зося и рот раскрыла, она стояла и смотрела на свою подругу так, будто то не Екатерина Михайловна была, а какая-то марсианка, опустившаяся вдруг на землю.
Отец посмотрел на Зинулю и спросил:
— Ты чего, доченька, все время дома и дома, ты бы гулять пошла куда-нибудь, что ли?
— Не хочу я гулять. У меня дел много.
— Дела не волки, в лес не убегут.
Зинуля улыбнулась:
— Оно-то так, папа, но их тогда соберется столько, что трудно с ними будет управиться.
— Ну, гляди, доченька, дело твое.
Игнат за свою дочь переживал. О себе он уже думал мало — его жизнь, можно сказать, миновала, все у него имелось: и жена, и дочь; он любовь испытал, трудности перебарывал, а вот девочке этой… э-эх!
У Игната мысль даже закрадывалась: уедут они из Кирпилей, ну, пусть не в город, в село какое-нибудь, и там обживутся. Там никто их не знает, не ведает, что было когда-то с Зинулей, глядишь, кто-то из парней и обратит на нее внимание. Ну нельзя же допускать, чтоб одна так и промаялась свой век, никак нельзя! И мысль эту он попробовал передать своей дочери — как она посмотрит, если они снимутся и попутешествуют, а? Интересно-то как, подчеркнул соблазнительно Игнат! У Зинули как раз такой возраст — больше видеть надо, с разными людьми встречаться.
«Уедем куда-нибудь, а, Зинуля», — все настойчивее и настойчивее был Игнат.
«Папа, что с тобой? — смотрела на него удивленно Зинуля. — Куда мы поедем? Нам что, здесь плохо?»
