«Здесь, доченька, хорошо, но я о тебе думаю: засидишься — и белого света не повидаешь».
«А зачем он мне? Кирпили — это и есть весь мой белый свет. Нет, папа, никуда я не хочу».
Игнат понимал, догадывался, отчего у Зинули такое настроение: она нацелилась на Ивана Чухлова. Только ж все напрасно, не понимает она того, дурочка, не понимает, а жаль. Уехали бы, не бросал еще ту идею Игнат, тогда бы и надежды были, а так — никаких.
У Ивана Чухлова, думал Игнат, другая девушка сидит в голове — Катька Прокина. Она и отреклась от него, вон как его лягонула, яко лошадь, а он все равно ее забыть не может, сохнет по ней. У нее, кстати, тоже жизнь не заладилась, гляди, и сойдутся Иван и Катерина.
Э-эх!..
А ведь на Чухлова у Игната давно была ставка, когда и сам Чухлов и его Зинуля голоштанными, можно сказать, бегали. Увидит, бывало, этого мальчонку и подумает: самая пара для его дочки, подрастет, армию отбудет — он, Игнат, и подступит тогда к тетке Ульяне, мол, у Переваловых голубка, а у тетки Ульяны голубь, спаровать бы не мешало. Были, были, чего там, у Игната такие намерения, да вот и сплыли, к сожалению. Теперь уж чего говорить, говори, проку все равно не будет, у Ивана Чухлова любовь к другой девушке, к Катьке Прокиной. И что он только нашел в ней, в той жучке — одно слово: вертихвостка! Сначала самому Ивану задурила голову, затем отреклась от него, уехала в город и там человека окрутила, теперь снова за Ивана Чухлова принялась — во, какая!..
Игнат сидел за столом и пил чай. Зинуля штопала его рубаху.
Он поглядывал на дочь, дочь поглядывала на отца.
— А чего ты сидишь, папа? — подала голос Зинуля.
— А что делать?
— Как — «что»? Пошел бы к кому-нибудь и развеялся.
Игнат поднял глаза:
— Ты что, доченька? Ты отца дразнишь?
— Почему же, я серьезно.
— Что ж это мы с тобой — ты мне, а я тебе, вернее, я тебе, а ты мне. Друг дружку, выходит, из хаты выпроваживаем, да?
Зинуля улыбнулась:
— Папа, не-ет, ты сиди, сиди, ты мне не мешаешь.
— Ты, доченька, мне тоже не мешаешь. Когда я сказал, чтобы ты куда-нибудь пошла и с кем-то поговорила — я хотел, чтоб тебе было хорошо. Я о тебе, доченька, пекусь.
— Видишь, папа, какой ты, — укорила его Зинуля. — А меня осуждаешь за то.
— За что осуждаю?
— Что я хочу тебе того же.
Игнат и Зинуля посмеялись. Затем посидели молча.
— Папа, а ты маму любил? — подняла глаза Зинуля.
— Да.
— Очень?
— Очень.
— Папа, а кем ты был на войне? Командиром?
— Я же, доченька, рассказывал.
— А я еще раз послушать хочу.
— Рядовым снайпером, — коротко объяснил Игнат.
— Снайпером?! Фрицев много пострелял?
— Много.
— Сколько?
— Я их не считал.
— Ну примерно хоть.
— Доченька, штопай рубаху, а то в палец иголку воткнешь, если будешь отвлекаться. — Вся в мать, подумал Игнат о Зинуле, и вопросы те же самые. И тотчас вспомнился ему день свадьбы, и точно какое-то томление по нему пришлось, по всему его телу. Да, уж не вернуть того, никогда не повторится тот миг, но так устроена человеческая жизнь: одни рождаются, другие умирают, и идет смена поколений, одно за одним, одно за одним. Когда-то в будущем точно так, как, к примеру, они, люди станут думать: а жили же когда-то другие, что они представляли из себя? А может, и не жили? — вдруг подумают. Жили, жили, утвердительно кивнул Игнат, сейчас живут, вот — он, дочь его, Зинуля, соседи, в других поселениях и городах вон сколько людей, так?..
— Что с тобой, папа? — вздрогнула Зинуля. — Ты чего мотнул головой? Болит она у тебя, что ли?
Игнат усмехнулся:
— Не-ет, доченька, это я просто.
Зинуля поднялась, она закончила штопку, положила на кровать рубаху.
— Завтра на работу наденешь ее, хорошо, папа?
— Хорошо.
Зинуля снова взялась за дело.
— Так ты мне, папа, — вспомнила она, — и не сказал, сколько немцев ухлопал из своей винтовки.
— Почему же, сказал.
— И сколько?
— Много.
— Нет, — не согласилась с ним Зинуля, — это не разговор.
— А что же тогда — разговор?
— Ты мне про себя мало, ты вообще про себя ничего не рассказываешь.
— Рассказывать, доченька, нечего.
— Что, прожил столько лет, и ничего нельзя вспомнить?
Игнат пожал плечами:
— Про войну? Как воевал?
— Ну хотя бы и про это.
— Обыкновенно, просто. Как все, кто отражал немца. Говорили нам отступать — отступали, говорили наступать — наступали.
— Вы что же, — удивленно посмотрела на отца Зинуля, — все там были механические, не люди?
— Люди, почему не люди.
— Вы же, наверное, что-то чувствовали?
— Чувствовали.
— А что именно? Ну, страх, что еще?
