В это время в их комнате засветилось окно, похоже, мимо дома проезжала какая-то машина, и свет ее фар попал на стекло. Сначала окно загорелось все, затем луч сузился и быстро прошелся по стенам, а вскоре свет пропал, будто его и не было вовсе. Только ощущение густой темноты как бы говорило, что он был-таки и на мгновение ослепил.
— Ты что ж молчишь? — подал голос Каширин.
Жена зашевелилась:
— А что говорить? Все и так яснее ясного.
— Надя, Наденька, — вдруг взмолился Каширин, — ну сколько можно над собой измываться, ведь прекрасно знаешь: уже ничего не изменить, не исправить! Ведь знаешь?
— Знаю. — Жена повернула к нему лицо. — Знаю, конечно. А все равно что ни делаю, чем ни занимаюсь — вижу лицо ребеночка, своего родного, так близкого и дорогого сердцу, это ты понимаешь?
— Понимаю. — Каширин перевел дыхание. — Однако…
Жена перебила его:
— Подожди, послушай меня сначала. — Она поднялась, поправила ночную рубашку и тоже села на кровать. — Ты должен уйти от меня, ты должен меня бросить — вот что я надумала!
— Глупости говоришь! — рассердился на эту идею Каширин.
— Нет, не глупости.
— А я говорю, что да.
— Это твое право. Но у меня больше нет никакого выхода. Я во всем виновата, это из-за меня все!
Каширин помолчал.
— А что ты сегодня мне говорила по телефону? У тебя, по-моему, был какой-то план, ты, кажется, собиралась куда-то ехать, не так ли? Ну хорошо, как скажешь, так я будет. Хочешь, завтра с утра соберемся и поедем, хочешь?
— Я передумала.
— Передумала? Почему?
— Не хочу ничего затевать.
— У тебя семь пятниц на неделе.
— Возможно.
— Не возможно, а так и есть.
— Хорошо, так и есть, не возражаю.
Каширин вздохнул:
— Знаешь, что у тебя плохо, Надя? Ты больше думаешь о себе и совсем забыла про меня. Ты что же, считаешь мне легче?
— Вот потому я и решила так, — твердо произнесла жена, — что тебе лучше меня бросить. Бросить как последнюю кошку. Не жалей меня только, хорошо, Каширин? Не люблю жалости, страсть как не люблю!
— Э-эх! — осуждение покачал головой Каширин и добавил: — Дурочка ты у меня была, дурочка и останешься. Ну кто тебя после этих слов назовет нормальной, а, скажи?
— А я и есть ненормальная.
У Каширина уже не было сил говорить с женой. Ну можно один раз так, ну два, но не бесконечно же, верно?
— Надя, Надюшка, ложись, не изводи себя, пожалуйста.
Жена наконец согласно кивнула:
— Я понимаю, — она приподняла одеяло, развернулась и сунула под него ноги. — Я тебе подчиняюсь, Каширин, — уже более спокойно и мирно добавила Надежда. — Я действительно ненормальная, ты меня уже должен знать.
— Не привыкну никак.
— Я тоже не привыкну.
— К кому или к чему?
— К себе.
— Спи, спи, Надюшка. Утро вечера мудренее.
— Какое именно? Я устала ждать.
— А ты не жди — оно придет само. Так часто бывает в жизни. Ты не ждешь, а оно приходит.
— Хорошо, Каширин, ты убедил меня: я стану ждать, — Надежда зевнула раз, другой.
— Спи, спи, Надя.
Каширин тоже прилег. Еще пять-десять минут назад он дремал — все-таки за день устал, беготня беготней, а уже сейчас сон к нему не шел, глаза будто остекленели. И опять, пока лежал, на память приходили Шибзиков, совещание в области, ну и разное по мелочам. О жене, кстати, не хотелось думать, не хотелось сызнова будоражить свое сердце.
Надежда посапывала уже, по-видимому, тоже намаялась — нервы у нее стали ни к черту, совсем, бедолага, разгваздалась. Может, к врачу бы ее свести, пришла в голову мысль Каширину, показать хорошему специалисту? А что, дельное решение. Гляди и придет успокоение. Однако он тут же все это отверг — бесполезно, уже вряд ли что поможет.
И все же Каширину уснуть удалось, хоть для того и потребовались огромные усилия, но спал он недолго. Его снова растревожило тоненькое всхлипывание. Надежда, опять плачет Надежда! — первое, что пришло в голову Каширину. Ан нет, жена спала рядом и по-прежнему тихо сопела. И только чуть погодя догадался, что всхлипывание доносится из зала. Он приподнялся, бесшумно подошел к двери. Всхлипывание тотчас прекратилось. Каширин помотал головой: что-то прямо невероятное! Ад кромешный! И тут до него донесся тонюсенький голосочек. Пели за дверью. Да, да, кто-то пел!
Это же колыбельная, догадался Каширин. Ну надо же, когда-то эту колыбельную ему напевала мать!
Он слегка толкнул дверь — створки скрипнули.
Свернувшись калачиком, Зинуля спала.
«Но кто-то же здесь пел?», — тревожно подумал Каширин. И вдруг он заметил, как шевелятся губы сонной Зинули.
Надо же, удивленно выдохнул Каширин, девчонка во сне поет!
Утром, когда он поднялся, жена привычно хлопотала на кухне, а Зинули уже не было.
— Ты почему меня не разбудила?
— Ты сладко спал, я тебя пожалела.
— Зря сделала. — Но голоса Каширин не повышал. Он взял полотенце и пошел в ванную.
