Матрена пробежалась по корпусам, включила электрическое освещение. Лампочки вспыхнули на столбах летнего база. И враз закричала-загомонела птица, требуя немедленной кормежки.
Сколько лет уж Матрена слышит одно и то же! Этот бесконечный куриный гвалт, казалось, должен бы и надоесть, ан нет. Когда она появляется на птичнике и начинает шебуршиться, бегать, кричать, то ею овладевает такое чувство, будто на всем белом свете нет ни одной живой души, есть она — хозяйка птичника, и есть куры, ухаживать за которыми, кормить, растить наделено ей самой матушкой-природой. Матрене не раз уже предлагали работу на поле, на ферме дояркой, и всегда она отказывалась. «Что вы, что вы, — говорила, улыбаясь. — А как же мои хохлатки? На кого их оставлю? Не-а, не могу».
В правом углу летнего база вдруг всполошились куры, забегали, закудахтали.
— Анюта! — позвала Матрена напарницу. — Что случилось там?
Та не ответила, похоже, нарезала эспарцет.
Тогда Матрена сама пошла туда: все вроде в порядке.
Куры успокаивались, но еще продолжали подозрительно коситься в темноту.
Да, подумала Матрена, нынче они явно опоздали с кормежкой. А все из-за этого черта лысого, из-за Митяя, — в приемной у него столько просидела, что замучилась ждать, да пока говорила с ним…
Куры снова всполошились, будто чувствовали рядом какую-то опасность.
Да что такое?
Матрена вышла из летнего база и прошлась по-над изгородью вокруг — и опять ничего подозрительного.
Раньше самую большую опасность представляли лисы. Коль зачастят они на птичник, то пиши пропало, не одну сотню поутащат. Бывало, уж и охотятся за ними, из ружья палят, засады устраивают, и пугала выставляют, никаких тебе результатов — так хитер этот зверь. Теперь же лисы почти совсем перевелись в их местах; редко, очень даже редко случается, и не вспомнит, в какой месяц такое было. А куры, как ни странно, все равно пропадают. Загадка? Ничего подобного. Давно известно, что на птичник стали заглядывать двуногие звери, а эти (убивать их мало) пострашнее лиса. Лис одну-две задерет и убежал, человеку же и десятка мало, набирает столько, сколько донесет. Сейчас, правда, на этот счет тихо и спокойно, с полгода примерно ничего подобного не случалось. А было. Того же Ваньку Прыкина, многоженца и пьяницу, за что товарищеским судом судили? За тех же самых кур, которых он в течение трех месяцев около сотни упер. Попался Ванька в январе, а в феврале другой охотник на кур нашелся — строительных дел мастер, из приезжих, из городских, нанявшийся по договору на животноводческой ферме сливные ямы кирпичом выложить. Этому сразу сказали: собирай, мил человек, манатки и дуй из Кирпилей, пока морозец и скользить легко, но прежде вычли из заработанного наложенный на него штраф. Вот с тех самых пор, с поздней осени, и не было еще нападений на птичник.
Вернувшись, Матрена зашла в кладовую, зачерпнула два ведра зерна. На утро им корма хватит, отметила она, а вот в обед птице давать будет нечего. Одной кормосмесью да травой не обойдешься. Вспомнив о том, что сказала Анюта, Матрена выругалась: «Вот-вот, кур им подавай жирных, отборных, а за кормежку я пекись. Сама добывай, сама перевози, сама и раздавай. А что ж им делать? Ну, конечно же, кур жирных есть!..»
— Теть Матрена, — подала голос Анюта, незаметно появившаяся в дверях кладовой, — траву можно раздавать?
— Раздавай, раздавай. Ты ее порезала мелко?
— А как же!
Матрена подняла ведра, вышла из кладовой.
— Кормежку закончим — кур ловить будем. — И недовольно буркнула: — Не было печали, так черти накачали. К нему, черту лысому, гости едут, а мы, видите ли, расхлебуй, хлопочи.
Анюта промолчала, похоже, понимала, каково сейчас ее напарнице. Еще бы! Человек уже и продуктами обзапасся, и людей уговорил, чтоб подсобить пришли, а председатель, Дмитрий Иванович, почему-то оттягивает, не дает разрешения на то, чтоб в колхозе общие выходные устроить.
