Но Зинуля вскоре пришла в себя и снова заговорила, однако это уже касалось другого — она передала Каширину привет от отца, сообщив перед тем, что он ей звонил нынче, и, разговаривая с ней, интересовался, как себя чувствует Афанасий Львович. Каширин, выслушав, поблагодарил за внимание к нему и в свою очередь заметил, что он, Каширин, с отцом Зинули не так давно виделся и был рад, что у того хорошее общее настроение, жизнерадостное — это главное. Так что пусть Зинуля при случае передаст также привет отцу от него лично. Зинуля кивнула: передаст, обязательно. И только после этого она перешла к разговору о Белых прудах. Каширин был несколько удивлен, услышав от нее о том, что Белым прудам грозит опасность. Кто ей о том сказал? И тут Зинуля уже смутилась во второй раз, однако она все же взяла себя в руки, и продолжила разговор. Правда, кто ей о том сказал, человека того она не назвала, объяснила, будто услышала от своих подруг по общежитию. Это ее девчата уже какой вечер кряду говорят о Белых прудах, о том, что их нужно срочно спасать.
Каширин призадумался. Верно, согласился он, опасность такая действительно есть — Белые пруды засорены, и всерьез, к тому же по этому поводу к нему уже обращались. Но, признаться, он и сам знает обстановку и тоже тревожится за Белые пруды, только вопрос этот непростой, прежде чем его решить, необходимо многое переменить, словом, здесь с кондачка подходить никак нельзя, сначала все обмозговать следует. Непросто еще и потому, что рядом с Белыми прудами кирпичный завод и консервный цех, причем огромнейший для разбавинских масштабов.
Когда Каширин сказал, что к нему приходил уже какой-то человек и говорил о Белых прудах, Зинуля едва не выкрикнула: это же, мол, Коля был, ее один знакомый, он спасателем работает на тех же самых прудах, но вовремя удержалась.
— Жалко будет, если такие красивые пруды пропадут, — подвела как бы итог Зинуля.
— Нет, я все же думаю, что все решится, — почти категорично заявил Каширин. — Решится! — добавил он уже более твердо. — Так что не волнуйся.
— Правда? — подняла голову Зинуля.
— Чистейшая!
Вошла Надежда:
— Слышу, вы тут о чем-то разговариваете — не перебью?
Каширин этак немного наигранно потянул носом:
— О-о, запах! Умереть можно! — и повернулся к гостье: — Верно, Зина? Как, а? О-о!
Зинуля улыбнулась — таким Каширина она видела впервые, простым, домашним, что ли.
— Да, — заулыбалась она, — я знаю, Надежда Ивановнам отличные пироги печет, изумительные просто!
— Видишь, — подчеркнул Каширин, обращаясь к жене, — а я тебе что говорил? То-то же!
— Ну ты и лис, Каширин. Я же вижу, к чему ты клонишь, вижу! — Надежда посмотрела на мужа вопросительно: — Хочешь, скажу, чего ты добиваешься, хочешь?
— Скажи.
— Ты шампанского захотел, так или нет? Ну, говори, шампанского же?
— Угадала, Наденька.
— Я же тебя, Каширин, изучила как свои пять пальцев, ты у меня, как в микроскопе, весь на виду.
— Все, все, сдаюсь, Наденька, — покорено произнес Каширин. — Ну, что, — поинтересовался он, — у тебя все готово, садимся?
— Садимся.
Возвращалась Зинуля от Кашириных в прекрасном настроении, не шла в общежитие — летела. Чудные они все-таки люди, и Надежда Ивановна, и Афанасий Львович, добрые, гостеприимные. Жить бы им и жить, и не умирать! На таких, можно сказать, мир и держится.
Подруги уже спали.
Зинуля разделась, но ложиться ей не хотелось. И понятно: она вся еще в возбуждении от вечера, проведенного у Кашириных.
От Зинулиного шороха вдруг проснулась Катенька.
— Это ты, Зина? — испуганно приподнялась она.
— Я.
Катенька помотала головой, как бы прогоняя сон.
— Все в порядке?
Зинуля восторженно выдохнула:
— Ой-й, не спрашивай, Катя, чудно было!
— Тебе легче, — неожиданно позавидовала подруге Катенька, — ты у таких людей в гостях была, а тут хоть помирай — одна скукота и скукота. — Она сладко потянулась: — Ну что, спать?
— Почему-то не хочется.
— Известно почему — тянешь, чтоб потом заснуть быстро и сны увидеть хорошие.
— Ага, — радостно кивнула Зинуля.
Катенька еще раз сладко потянулась и тотчас оживилась:
— Ой, у нас новость, Зин!
— Какая? — потянулась к подруге Зинуля.
— Ни за что не догадаешься. Ну, ладно, скажу: — Алевтина наша замуж выходит.
— Шутишь?
— Ей-богу! Этот ее ухарь нынче пришел и предложил руку и сердце. Алевтина для приличия поковряжилась, поковряжилась, а после согласилась. Деваться, говорила, некуда. Аборт боится делать, боится не родит потом. — Катенька помолчала. — Я ее спросила: а как же с ушами — она все жаловалась, что ей парень тот не нравится, у него уши висят. Помнишь?
— Помню.
— Говорит: она ему шапочку купит, он ее поносит какое-то время — уши и станут на место.
Зинуля хихикнула.
— Ты чего? — уставилась на нее Катенька.
— Смешно ты рассказываешь.
— Ты что, не веришь? Думаешь, я присочиняю?
— Не-а, — отозвалась Зинуля, — я Алевтину знаю, изучила ее — эта на все способна, она иногда такое придумает — на голову не натянешь.
— Ну!
Зинуля приблизилась к Катеньке:
— Так, сказываешь, Алевтина наша замуж идет? О-о, интересно как!
— Да, через два дня регистрация.
— Так быстро?
