Но Зинуле снова не повезло, только она уселась — ее окликнули: там, у входа, ее ждут, мол, пусть выйдет. Теперь-то уж Зинуля точно знала, кому она нужна, потому махнула: ничего, подождет, никуда не денется. Но ее потом еще и еще окликали, и она уже не выдержала. Ну хорошо, решила, сейчас она выйдет и поговорит — кому-то дурно, наверное, станет.
И вышла.
И застыла в изумлении: справа у входа стоял Ваня, весь в напряжении, с сердитым лицом, а слева — Коля, раскованный, улыбчивый, будто его кто-то чем-то развеселил.
Вот это да, первое, что пришло Зинуле в голову, вот это она доигралась, факт! А все Алевтина, по ее это подсказке! Дура, дура, как легко поддалась на крючок! Но сейчас уже поздно — и рада бы в рай, да грех не пустит.
Зинуля стояла в растерянности и думала: что же будет теперь?
Утром самой первой к Матрене примчалась Ангелина Хромова, полная, в два обхвата, грудастая девка.
— Спишь еще? Ай-яй-яй! — заверещала она. — А ну-к подхватывайся, подхватывайся да закачивай рукава!
Матрена сладко потянулась:
— Убей меня бог, если б не ты, Ангелина, не проснулась.
Ангелина Хромова всплеснула руками:
— Ну надо же, к ней сейчас люди придут, а она… Вот дитя беззаботное! — С Матреной Ангелина была дружна, потому не церемонилась, говорила, что думала, безо всякого жеманства.
Матрена, одеваясь, и сама себе поразилась: как же это она до сих пор дрыхнуть могла? Прежде, бывало, перед каким-нибудь ответственным делом ночи, можно сказать, не спала, все думала, прикидывала, как лучше с ним справиться, да и другая постоянно точила мысль: вдруг проспит или опоздает, мало ли чего случается, а тут — на́ тебе, человек прибегает по ее зову, а она еще в постели. Все верно: не на ярмарку — с ярмарки катит!
Вскоре пришла и Ульяна.
— Ну, что, девка, давай показуй, где тут у тебя чего. Ангелина! — окликнула она Хромову, которая уже успела выхватить какую-то кастрюлю и выбежать с ней на улицу, решив, видимо, сполоснуть или же вылить из нее оставшуюся на ночь воду.
— Ну, чего? — отозвалась Ангелина, услышав голос Ульяны.
— Дровишек прихвати, да помельче. Сперва печь разжечь надо.
— Хорошо.
Матрена прошлась по комнатке, служившей ей и залом, и спальней, и кухней, и показала, где что лежит: миски, кастрюли, ложки ну и прочий кухонный причиндал.
Ульяна, осмотрев, слегка цыкнула:
— Бедно, бедно.
— Ты думаешь, ко мне много людей придет? — удивленно посмотрела на Ульяну Матрена.
— Не знаю, много ли, мало ли, но посуды нам этой не хватит. Придется свою нести.
— Ну что ты, Ульяна, — возразила было Матрена, но та ее и слушать не захотела.
— Я скоро, — бросила Ульяна, — одна нога тут, а другая там, как в молодости, бывало, — и вышла из комнаты. На улице, похоже, столкнулась с Ангелиной, потому что она тут же заковыристо ругнулась: мол, до смерти ее напужала, антихристка! От беса, от беса!
Ангелина ввалилась в комнату, занося с собой свежий утренний воздух, бросила охапку дров на пол, потом села на те же поленья, взялась за живот и давай хохотать что есть мочи:
— Умора, а не тетка Ульяна! Я как чувствовала — она сейчас выйдет, стою и подстерегаю ее… Затем — гырр на нее! — Ангелина снова закатилась хохотом. Вот чертячка, ей палец покажи — и она уже давится от смеха.
Матрена, глядя на девку, тоже не выдержала, прыснула, но вдруг опомнилась:
— У нее же от испуга могло сердце разорваться, понимаешь?
Ангелина привстала, дурашливо выпятила полные груди и потрясла ими:
— Ты, Матрена, ошибаешься, у тетки Ульяны, да будет тебе известно, сердце крепче моего. У меня оно вон какое, ожиревшее, — и повторила движение, — а у нее… Учти, тетка Ульяна еще долго протянет!
— Тьфу на тебя, Ангелина! Уймись! Чего чепуху-то мелешь?
Тут постучали в дверь.
Матрена отворила ее — Васютка, сынишка Губанова.
— Радость ты моя, прише-ел!
— Ага, теть Матрена, — счастливо кивнул мальчишка. — И коней пригнал, вон стоят они, — указал он на привязанных у новой постройки лошадей.
— Вот и умница. Теперь сядь, Васютка, отдохни, — предложила ему Матрена.
— Я еще не устал. Я к коням лучше пойду.
— Иди, иди, милый, — согласилась Матрена.
