Часам к семи утра людей собралось… Матрена пробежалась по лицам односельчан: ах господи ты боже мой, что с ними делать, чем потчевать их будет?! Пришли даже те, кого она и не звала. Вон тот же Петро Бродов — не хаживала к нему, не прашивала его, сам заявился. Нину Сергеевну Коростылеву, Прокшу Оглоблина тоже не приглашала. И Бронька Стукалин откуда-то объявился нежданно-негаданно. У нее, у Матрены, мысль, правда, закрадывалась зайти и попросить Броньку помочь ей, но она вдруг передумала, решила: вряд ли он согласится, все-таки заведующий фермой, можно сказать, большой в Кирпилях человек. А оно вон как: не посчитался ни со званьем, ни с авторитетом, сам предложил услуги. Еще с собой и жену привел. Молодец, Бронька, умница! Матрена успокоила себя: ну, пришли и пришли, и хорошо даже, хуже, наверное, если бы наоборот. Уважают и ценят, значит! А еда, она всем достанется! Сало, картоха с овощами, что еще надо? И выпивки хватит, а не хватит, — магазин рядом, сбегает и возьмет!
Матрена обежала, подсчитала людей: семь мужиков и четырнадцать баб да плюс Васютка.
— В общем, человек этак на двадцать пять, наверное, готовить надо, — предположила Ульяна.
— Э, нет, — не согласилась с ней Ангелина Хромова. — На двадцать пять не пойдет — на двадцать шесть.
— Почему? — не поняла Матрена.
— Не дури, девка, — прикрикнула на Ангелину Ульяна.
— Нет-нет, пусть скажет, почему так, а не этак, — настояла Матрена.
— А вы про моего мужика забыли, вот почему! — объяснила Ангелина.
— Так его ж нет тут, он ведь на работе?
— Ну и что? Придет, когда стол накроем!
— Не дури, девка, — попыталась опять укротить Ангелину Ульяна. — Лучше работать старайся. За себя хоть отбудь, чтоб зря продукт не перепортила.
Матрена укоризненно посмотрела на Ульяну:
— Ну, что ты говоришь такое?
Однако Ангелине Хромовой все нипочем.
— Не боись, Ульяна, я и за себя и за мужа, погоди, дай за стол только сесть! — Звякнула крышка кастрюли — она сызнова давится от смеха. Ах, Ангелина, ах, паразитка этакая, что ж она на старую-то женщину бочку катит?!
Матрена было намерилась ее урезонить, но, передумала, махнула, мол, сами с усами, сами и разбирайтесь, и выскочила во двор.
В кругу глиняного замеса уже ездил верхом на лошади Васютка, а рядом ходил конь такой же гнедой масти, со звездочкой на лбу, почти как настоящей.
Заметив Матрену, мужики подозвали к себе.
Петр Бродов, улыбаясь, объяснил:
— Спор тут у нас зашел, Матрена Савельевна. Вот Прокша Оглоблин, — он кивнул в сторону носатого, здоровенного малого с красивым, но рябоватым лицом, — утверждает, что запросто поднимет передок своего трактора, а я ему возражаю: мол, не выйдет у него это, однако он настаивает. «Хорошо, — говорю, — поднимай!» Прокша сказал: я сначала должен от него откупиться. Матрена Савельевна, займи мне, пожалуйста, красненькую, я проверю Прокшу, поднимет он иль не поднимет.
Оглоблин косился на Петра Бродова, но молчал. И Матрена в этом учуяла подвох: хитрят чего-то мужики, не затем им понадобилась десятирублевка, что у них спор зашел, видно, причаститься приспичило.
— Будет тебе две, Прокша, — вывернулась она, — только над трактором не издевайся, не мучь его, бедолагу, ладно?
— Эх! Вот это Матрена Савельевна дала так дала! — заржал Петр Бродов, закидывая голову, как жеребенок.
Остальные тоже засмеялись.
Прокша Оглоблин, по-видимому, засмущался:
— Матрена Савельевна, а вы что, ему поверили?
— Ну, что ты, Проня, я знаю, это Петру деньги, как голодной курице просо, снятся.
Теперь и Прокше Оглоблину стало весело: так Бродову и надо, будет знать другой раз, как над людьми насмехаться!
Матрена постояла еще немного, послушала мужиков и пошла к бабам. Те сидели на козлах в новом доме, ожидая, когда подадут им замес, и тихонечко пели:
Матрена послушала, послушала и тоже подхватила слова этой грустной проникновенной песни:
— Стукалина жену! — крикнула вдруг в пустую прорезь окна Ангелина Хромова и тем самым сорвала песню. Бабы, естественно, поиспугались, недовольно заговорили: вот ведьма, и откуда только ее нечистый принес, весь компот испортила. Иные, косясь на Бронькину жену Дарью, красивую белозубую женщину, довольные, похихикивали («Метко, метко Ангел-Душа подметила, ничего не скажешь, как говорится, не в бровь, а в глаз!»). Сама же Ангелина, счастливая от того, что ей удалось в самый раз ввернуть нужные слова, перевалившись уже через пустую прорезь окна в дом, каталась по земляному полу. Ну и Ангелина же, ну и баламутка, никому от нее нет покоя! Бедный муж, как он терпит только ее!
