«Хорошо. Поцелуй еще меня. Крепче! Крепче!! А ты хорошо целуешься. Мне нравится. Научился где-то? Аль на войне какая-то женщина была?»
«Не было у меня женщины».
«Никогда-никогда?»
Молчание.
«Значит, была».
И опять молчание.
«Ты на войне кем был?»
«Снайпером».
«Снайпером? Ой, как интересно! Много убил фашистов?»
«Много».
«И сколько?»
«Не знаю, не считал».
«Ну приблизительно».
«И приблизительно не знаю. Много».
«Ой ты какой!»
«Какой?»
«Важный».
«Я — важный?»
«Ты! Ты!»
«Я — Перевалов, слышишь?! Я — Перевалов! Сын потомственного кузнеца! Сам кузнец!!»
«Знаю. И все равно — важный».
«Потому, наверное, и важный, что кузнец».
«И потому».
«А еще почему?»
«Не знаю».
«Вот видишь! А говоришь… Дай я тебя еще поцелую».
«Целуй, родной. Крепче! Крепче!! Крепче!!!»
«Довольно».
«Почему довольно?»
«У нас с тобой еще брачная ночь, нацелуемся. Вон сколько времени еще впереди».
«А я сейчас хочу. Теперь! Ты когда снайпером был, только в немцев-мужчин стрелял или и в немок-женщин? Немки, кстати, красивые? Красивее русских?»
«Не задавай глупых вопросов».
«Ну, родной, ну скажи, красивее?»
«Нет».
«А-а, врешь! Немки красивые, я их на фотографии видела… Да, так ты в женщину-немку стрелял или не стрелял когда-нибудь? Ну, в войну, конечно».
«Нет».
«Точно?»
«Точно!»
«А если бы ты увидел ее, ты бы выстрелил, а? В женщину-немку, а?»
«Не знаю».
«Почему не знаешь?»
«Потому, что оканчивается на «у». Перестань дразнить меня, перестань мне вопросы глупые задавать!»
«В-от, ты уже сердишься, родной. А у нас с тобой еще брачная ночь. И еще всего много впереди».
«Мы слишком увлекаемся разговором».
«А что еще нам делать?»
«Целоваться».
«Целоваться? Давай, родной. Согласна».
А вот уже разошлись и люди. В доме только мать Игната, шестидесятилетняя старуха, лицом добрая, простоволосая. Искала молодых, а их нет нигде. А может, у нее зрение пропало внезапно, а?
«Вы где носитесь? — нашла наконец Игната и Евдокию старуха. — Спать уж пора ложиться, вам давно постелили».
«Ага, — кивнул сын. — Ложимся, ложимся, мать».
«Будем сейчас спать, мама», — отозвалась и невестка.
«А я, наверное, пойду на улицу, в доме душно, дышать прямо нечем».
«Ты что, — всполошился сын, — на лавочке всю ночь сидеть станешь?»
«Зачем на лавочке. Я себе место найду, облюбую и постелю постельку. Я на улице, сыночек, мне там легче дышать».
«Ну смотри, мать, не обижайся только».
«Ага, мама, смотрите, — проронила невестка. — А то, может, лучше мы на улице, а? Как?»
«Не-ет, — возразила мать. — Вам постелили в доме. Вы нынче стали мужем и женой, вам дитеночков надо, — уже прямо заявила она, — так что у вас свое дело. Раньше оно у нас было, теперика у вас. Жизнь таковская, так что тут ничего предосудительного, все естественно».
Пожар возник в тот момент, как они легли. В поле горела пшеница. Кто поджег? Когда? Никто не знал этого. Да и не до того было, чтобы именно в ту минуту разбираться — следовало спасать пшеницу, всех поднимать на ноги и сообща тушить пожар, вот какая стояла задача.
Люди бежали в поле с разных сторон, кто с ведром, кто с палкой, кто с вилами или граблями, короче всяк искренне желал, как мог, бороться с огнем. Примчались сюда председатель, агроном, бригадиры, ну и прочее начальство, стали срочно решать, как сделать так, чтоб пожар не перешел на другие участки. Кто-то крикнул: сюда бы трактор. Трактор с плугом! Тут же прикатили трактор. Приехала конная пожарная, быстро разбросали шланги и давай качать насос, а в бочке нет воды. Вот так и всегда! Председатель погрозил пожарным кулаком: они у него попомнят, он им еще задаст.
Люди прибавлялись и прибавлялись. В поле, казалось, сбежались и стар и млад. Примчались на пожар и Игнат с Евдокией. Игнат прихватил вилы, а Евдокия — ведро. Только ведром-то что делать в поле, где и воды нет близко. Она рядом с мужем — тот сбивает вилами огонь, а она подает команды, вон там и там сбивай огонь, а то пойдет в сторону — дело плохо будет…
Минул час.
Второй.
Третий…
А огонь не унимался — над округой росло и росло зарево. Но хоть поле успели опахать, опоясали вокруг черной метой — посмотрят, что дальше будет.
Дело уже поклонило к утру, люди стали изнемогать, да еще дым глаза разъедает, прямо спасу никакого…
Беда. Целое поле пшеницы, считай, сгорело. Тонны и тонны зерна!
Кто поджег? Чьих это рук дело?
Вот им и брачная ночь, подумал Игнат и тут только вспомнил о Евдокии. Где она? Куда подевалась? Она же все время рядом была, ни на шаг не отступала. Да как же это так, как он упустил ее из виду, растяпа?!
«Евдо-оха-а! — крикнул он. — Где ты-ы-ы?»
«Ы-ы-ы!» — донеслось обратно.
И снова:
«Евдо-оха, ты где-е-е?»
«Э-е-е!»
Люди носились туда и обратно, успокоения еще не было, да и не могло быть — пожар не погас.
Суета. Разноголосица.
Как она, Евдокия, услышит его зов?
Не раздумывая больше, Игнат кинулся искать жену. Но Евдокии на поле, куда он ни бегал, где ни был, не находил, словно ее во время пожара кто-то куда-то увел. И лишь тут ему подумалось: не дома ли она? Спешить, спешить туда надо, подстегивал Игнат себя, направляясь в Кирпили, туда, где, кстати, тоже слышались голоса, лай собак, встревоженных людской беготней.
