«И вы черкните, — обратился участковый милиционер к Андрюхе Краснову. — На всякий случай, мало ли что. — И предположительно: — Деньги-то небось при вас вручались?»
Учетчик поддакнул:
«При мне, товарищ сержант».
«Ну-ну. Зафиксировал. Фамилия ваша?»
«Краснов».
«Ясно. Пишу: «Краснов…»
Ванька повернул голову в сторону учетчика. Тот, заметив взгляд его, отвел глаза.
«Твоя, что ли, работа?» — Ванька и сам не ожидал, что спросит.
«Чего-о?» — Учетчик набычился.
«Откуда стало известно, что в сейфе моем деньги Надежды Фроловны лежат, а? Ты заявил?»
Но участковый милиционер прервал их.
«А это уже наше дело, — произнес он решительно. — Милиции. Уточним и выясним все, гражданин Чухлов, не волнуйтесь».
Уточняли и выясняли потом долго, Ванька и ждать устал, но то, оказалось, еще не было бедой, гроза нависла, когда дело повернуло не в его пользу. Бродова, словно ее кто-то подменил, ни с того ни с сего вдруг категорически заотрицала, что отдавала ему деньги на сохранность, не было, твердила, у нее с ним подобного разговора, не вела его, а вот за пшеничку платить платила, он сам плату затребовал, бригадир, иначе бы не насмелилась ехать на базар и торговать зерном, с разрешения она это делала, с его лично. «Фроловна, Фроловна, о чем ты?! — удивленно спрашивал на суде Ванька. — Опомнись. Ты же сама говорила: убьют тебя сыновья, коль деньги им не отдашь. И защитить себя перед ними просила, ну, вспомни, было такое? Приходила ко мне?» — «Не было! Не было! — решительно отказывалась Бродова и обращалась к судьям: — Наговор! Вы ему верите? Он ведь Бес! Бес! Он на все способен!»
Братья Бродовы, Петр и Гришка, подтвердили слова матери: права она, права, не станут отпираться, как говорится, из песни слов не выбросишь. Мать им, конечно, жалко, но справедливость превыше всего, так они понимают.
Бродовым тогда и поверили.
По ходу суда Ванька однажды не выдержал и прокричал в зал, обращая слова свои в адрес Петра и Гришки: они же мать запугали, потому она и говорит не зная что; хотя бы уж ее пожалели, если его им не жалко, она для них не чужая. Однако с тех — что с гуся вода, на лицах у братьев ни один мускул не дрогнул, будто и не слышали.
А что ж другие? Неуж тоже поверили Бродовым? Кто знает. Ваньку Чухлова, между прочим, так заела обида тогда, что ему все равно было, что думают о том односельчане. Но обида затаилась не на людей — на себя: как же он допустил до такого и где его голова была?
Ваньку Чухлова осудили. Его везли в «черном вороне» в районную КПЗ, ему бы печалиться, а он про весну думал: и правда, она в этом году может затяжной выдаться. Плохо, на урожае отразится.
Все было как во сне…
Привычная комната, гремит у печки кастрюлями тетка Ульяна, а у ног мурлычет кот, сытый, довольный. Что ему надо? А спроси у него — он и сам не знает, мурлычет да и мурлычет, от скуки скорее всего. Нет бы мышей половить, хотя бы их попугать. А может, и мышей в доме нет?
Все было как во сне…
Ванька пошевелился, еще и еще раз осмотрел комнату — вчера не до того было: все как и прежде, ничего здесь не переменилось, будто он никуда и не уезжал, будто жил тут все это время.
Вошла тетка Ульяна:
— Проснулся? — Она присела на сундук.
— Ага, — приподнимаясь, отозвался Ванька. — Коров выгнали в стадо?
— Выгнали, выгнали. Встанешь иль еще полежишь?
— Довольно валяться.
— Там хоть, — тетка Ульяна кивнула головой, как бы указывая, где именно, — давали отсыпаться?
— По-разному было. — Ванька помолчал. — В больнице кровать так надоела, глядеть бы на нее не глядел.
— Как же случилось?
— Ты о ноге, что ли?
— О болезни.
— А кто его знает. Сначала внимания не обращал, а потом, гляжу, с ногой у меня хуже и хуже… — О том, что в колонии аварию предотвратил, Ванька тетке не рассказал.
— Вот какая жизнь: знал бы, где упадешь, соломку бы подостлал, верно?
— Так, так, теть Уль. Там я о том особенно много думал, было время.
— Думать всегда не вредно. Только лучше бы это заранее.
Ванька не возражал. И на самом деле, так оно, потому нет никакого смысла крутить карусель.
Он поднялся. В трусах и майке Ванька походил на шестидесятилетнего старичка — худой, длиннорукий, только и того — молодое лицо.
Тетка Ульяна, увидев, всплеснула руками.
— О-ой, неуж вас не кормили вовсе?
Ванька натянул брюки.
— Кормили, кормили, теть Уль. — Он улыбнулся: — Это я от роду такой, забыла, что ли?
Вскоре Ванька вышел во двор.
Солнце уже играло во всю силу, как бы равномерно распределяя свое тепло. Небо было чистым, лишь где-то там, на восточной стороне, маячило белое облачко.
Он сначала постоял, осмотрелся, после двинулся в направлении сарайчика. Когда подошел, из дверей выскочили перепуганные куры.
— Ну, ну, спокойно, — заговорил с ними Ванька.
В сарайчике потянулся рукой и щелкнул выключателем. Набрав в пригоршню зерна из кастрюли, стоявшей почти у входа, вышел и сыпнул курам. Те дружно бросились клевать.
— Вот ненасытная скотина. — Ванька оглянулся — сзади стояла тетка Ульяна. — Я их уж давеча кормила, когда ты спал еще. От бесы, от бесы!
