Когда она обдумала все возможности, то поняла, что единственно безопасный путь — это родить ребенка и оставить его у себя. Аборт мог быть легко использован против нее в будущем, когда она будет преподносить себя как убежденного поборника нерушимости семейных уз. Другой возможностью было бы отдать ребенка на усыновление, но в этом случае ей не удалось бы воспользоваться в предвыборной кампании имиджем «работающей матери, такой же, как многие из вас», а она уже строила такие планы. Можно было бы также надеяться на выкидыш, но Господь наградил ее отменным здоровьем, и все ее органы были в отличном рабочем состоянии. И, кроме того, факт выкидыша в ее биографии мог породить ненужные пересуды и сомнения относительно ее будущего: не сделала ли она — будущая мать-одиночка — чего-нибудь такого, чтобы спровоцировать выкидыш? Не связано ли это с наркотиками, алкоголем или еще какими-то сомнительными действиями, которые нужно было бы расследовать. А сомнения всегда пагубны для политика.
Первоначально она собиралась сохранить имя отца в секрете от всех, включая и самого отца. Но неожиданная встреча с Лаксфордом через пять месяцев после Блэкпула положила конец ее намерению. Дэнис был не дурак. Она заметила, как его взгляд пробежал по ее фигуре и остановился на лице, и сразу поняла, к какому выводу он пришел. Она извинилась перед членом парламента, чьим мнением в тот момент интересовалась для «Телеграф», ушла в лобби для депутатов, принялась писать там записку другому члену парламента и уже при готовилась опустить ее в соответствующую ячейку, когда перед ней оказался Лаксфорд.
— По-моему, нам надо пойти выпить по чашечке кофе, — сказал он тогда.
— Не думаю, — ответила она. Он взял ее за локоть. — Может, ты просто поместишь объявление в газетах, Дэнис?
Не глядя на десятки снующих рядом людей, он отпустил ее руку.
— Мне очень жаль, — произнес он.
— Не сомневаюсь, — ответила она.
Ивелин дала ему понять, что его вмешательство в жизнь их ребенка никогда не будет приветствоваться. И, если не считать одного телефонного разговора через месяц после рождения Шарлотты, когда он безуспешно попытался обсудить с ней «финансовые вопросы» своего участия в воспитании дочери, больше он не отваживался вмешиваться в их жизнь. Несколько раз она допускала такую возможность. Сначала, когда баллотировалась в парламент. Потом — когда вскоре после этого вышла замуж. Но, поскольку он этого не сделал и прошло уже много лет, она решила, что свободна. «Мы никогда не сможем освободиться от своего прошлого», — подумала Ив в темной комнате Шарлотты. И еще раз она призналась себе — ей не следовало рожать ребенка.
Она повернулась на бок. Подложила под подбородок миссис Тигги-Винкл. Подтянула к себе ноги и сделала глубокий вдох. От плюшевого ежика слегка пахло арахисовым маслом. Тем самым, про которое она сотни раз твердила Шарлотте, чтобы та не ела его в спальне. Опять Шарлотта ее не послушала? Испачкала дорогую игрушку — покупку из «Селфридж», несмотря на запрет матери. Ив наклонилась к ежику, зарылась лицом в ставший жестким мех и несколько раз быстро подозрительно нюхнула. Определенно, он пахнет…
— Ив! — послышались его быстрые шаги по комнате. Ив ощутила на плече его руку. — Не надо. Не надо так — одной, — муж пытался повернуть ее к себе лицом. Потом, почувствовав, как напряглось ее тело, проговорил: — Разреши мне помочь тебе, Ив.
Она была благодарна темноте и ежику, в шерсти которого можно спрятать лицо.
— Я думала, ты спишь, — сказала она.
Кровать прогнулась под его тяжестью, когда он сел на край. Склонившись, он прижался к ней всем телом и обхватил ее руками.
— Прости меня, — тихо проговорил он, и она почувствовала тепло его дыхания на своей шее.
— За что?
— За то, что сорвался.
Она слышала, с каким напряжением он произнес эти слова. Она пыталась придумать, как объяснить ему, что ее не нужно успокаивать, особенно, если это дается ему такой дорогой ценой, но не сумела.
— Я был не готов, — продолжал он. — Я не думал, что все так кончится, — он сжал ее руки, державшие ежика. — Господи, Ив! У меня даже при одном ее имени такое чувство, будто я падаю в бездонный колодец.
— Ты любил ее, — шепотом произнесла она.
— Просто не знаю, что мне делать, чтобы помочь тебе.
Она одарила его единственной правдой:
— Никто и ничто мне не в силах помочь, Алекс.
Его губы прижались к ее затылку. Руки так сильно сжали ее пальцы, что костяшки больно впились друг в друга, и она вцепилась зубами в ежика, чтобы не закричать.
— Ты должна прекратить это, — говорил он. — Ты обвиняешь себя. Не надо. Ты делала так, потому что думала, так будет лучше. Ты не знала, что может случиться. Не могла знать. А я слушал, соглашался — никакой полиции. Так что мы оба виноваты, если уж на то пошло. Я не позволю тебе нести это бремя одной. Будь они прокляты, — на слове «прокляты» его голос дрогнул.
