Он положил трубку. Допил остатки кофе, теперь уже совершенно холодного, и вытряхнул гущу в мусорную корзинку. Минут десять, пока он перечитывал полицейский отчет из Уилтшира, ему удавалось прогонять от себя мысли о своем разговоре с Сент-Джеймсом, Хелен и Деборой. Затем он добавил несколько строчек к своим заметкам, разложил все материалы, относящиеся к делу по отдельным аккуратным папкам. И, наконец, признавшись, что больше не может избегать мыслей о том, что произошло между ним и его друзьями в Челси, вышел из офиса.
Он убеждал себя, что на сегодня хватит. Что он устал. Что ему нужно отдохнуть и отвлечься. Выпить рюмку виски. У него есть новый немецкий компакт-диск, который он еще не слушал, и пачка невскрытых конвертов с бумагами, присланными из дома в Корнуолле. Ему нужно ехать домой.
Но, чем ближе к Итон-Террас, тем отчетливее он понимал, что должен ехать к Онслоу-сквер. Он пытался сопротивляться этому желанию, говоря себе снова и снова, что с самого начала был прав. Но получалось так, будто его машина едет по собственной воле, потому что, несмотря на его решимость ехать домой, промочить горло виски и успокоить растревоженную душу музыкой Мусоргского, он обнаружил, что находится не в Белгрэви, а в южном Кенсингтоне, и заезжает на свободное для парковки место в нескольких десятках шагов от дома Хелен.
Она была в спальне. Но не в постели, несмотря на поздний час. Дверцы платяного шкафа были открыты, ящики комода вытащены на пол, и все выглядело так, будто она не то с опозданием проводит генеральную весеннюю уборку, не то взялась за пересортировку своего гардероба. Объемистая картонная коробка располагалась между комодом и шкафом. В эту коробку она укладывала тщательно сложенный прямоугольник фиолетового шелка, в котором он узнал ее ночную рубашку. Там уже лежали и другие ее вещи, столь же аккуратно сложенные.
Он окликнул ее. Она не подняла головы. Сзади нее, на кровати, он увидел разложенную газету, и когда она заговорила, ее слова, очевидно, относились к содержанию какой-то статьи.
— Руанда, — произнесла она, — Судан, Египет. Я здесь, в Лондоне, прожигаю жизнь, не испытывая финансовых затруднений благодаря заботам отца, а они там умирают с голоду или от болезней — дизентерии, холеры, — она наконец взглянула в его сторону. Ее глаза сверкали, но не от счастья. — Какая ужасная судьба, не так ли? Я здесь с кучей добра, а они там — и у них ничего нет. Я нахожу это несправедливым, так что же мне делать, чтобы хоть как-то исправить положение?
Хелен подошла к шкафу, достала из него пеньюар того же фиолетового цвета, что и ночная рубашка. Разложила его на кровати, завязала пояс бантом и принялась складывать.
— Что ты делаешь, Хелен? — удивился он. — Я надеюсь, ты не собираешься…
Она подняла к нему лицо, и печальное выражение ее глаз заставило его замолчать.
— Отправиться в Африку? Предложить кому-то мою помощь? Я, Хелен Клайд? Какая абсурдная мысль.
— Я не имел ввиду…
— Боже милостивый, конечно! Ведь если я это сделаю, то могу испортить свой маникюр. — Она положила пеньюар к другой одежде, вернулась к шкафу, перебрала пять вешалок и вытащила кораллового цвета сарафан. — И все же ты хотел сказать, что это было бы так не похоже на меня, чтобы я помогала кому-то, рискуя своими ногтями?
Она принялась складывать сарафан. Тщательность, с которой она укладывала каждую вещь, подсказала ему, как необходимо им поговорить. И он заговорил.
Она оборвала его:
— Так вот я и подумала, что могу хотя бы послать им что-то из одежды. По крайней мере, это в моих силах. И, пожалуйста, не говори, что это нелепо.
— У меня и в мыслях этого не было.
— Я понимаю, как это, должно быть, выглядит: Мария-Антуанетта потчует крестьян пирожными. Что может сделать какая-нибудь неимущая африканка с шелковым пеньюаром, в то время, как ей не хватает еды, медикаментов и крыши над головой, не говоря уж о надежде?
Закончив с сарафаном, она положила его в коробку. Потом вернулась к шкафу и перебрала еще несколько вешалок. Выбрала шерстяной костюм, отнесла его на кровать, прошлась по нему щеткой, проверила, все ли пуговицы на месте, обнаружила, что одной не хватает, пошла к комоду, порылась в одном из ящиков, стоящих на полу, и отыскала маленькую плетеную корзиночку. Достала из нее иголку и катушку ниток. Дважды попыталась вдеть нитку в иголку, но не смогла.
Линли подошел к ней. Взял из ее рук иголку.
— Не надо так из-за меня. Ты была права. Я завелся из-за того, что ты мне солгала, а не из-за смерти девочки. И очень сожалею об этом, — признался он.
Она опустила голову. Свет лампы, стоящей на комоде, упал на ее волосы коньячного оттенка.
Он продолжал:
— Мне хочется верить, что то, что ты увидела сегодня вечером — это худшее, каким я могу быть. Во всем, что касается тебя, я не могу с собой справиться. На меня накатывает что-то дикое, необузданное, оно заставляет меня забыть о воспитании и хороших манерах. В результате получилось то, что ты видела. Я понимаю, гордиться тут нечем. Прошу тебя, прости меня за это. Пожалуйста.
