Тяжесть "броника" уже практически не ощущалась, Юля только вспоминала иногда, как в начале службы ей казалось, будто он пригибает её к земле, замедляет движения, делает тяжелее сразу килограмм на сто. Да и то эти воспоминания приходили всё реже. Человек привыкает ко всему — даже к некомфортным условиям и отнюдь не радужной действительности вокруг. А в особых случаях, когда у человека всё в порядке с силой воли, даже воспринимает эту действительность с юмором.
Юля считала, что у неё силы воли нет. Она не умела воспринимать с юмором то, над чем смеяться вовсе не хотелось. Но и ныть не любила — во всяком случае, старалась не ныть. Поэтому всё больше уходила в себя, не любила лишних разговоров — по сути, потихоньку отвыкала от них вообще. Теперь уже даже и не представляла вовсе, о чём ей говорить при встрече с гражданскими — как вести беседу, какие вообще бывают темы для неё. Обсуждать в сотый раз, как всё плохо? А смысл? Нет, если от этого жизнь станет лучше, и война закончится, она готова болтать часами. Но ведь не станет, и не закончится.
Так потихоньку терялись, уходили навыки обычной жизни, и Юля не хотела думать о том, что будет, если они потом не вернутся. Потом будет потом. А пока — делай, что должно, и будь что будет.
Военная форма воспринималась уже как вторая кожа, и Юля тоже смутно представляла себе то время, когда, как в песне Высоцкого, "сменит шинель на платьице". Она и в мирной жизни не очень-то любила платьица, предпочитала "моду унисекс": джинсы и кроссовки. А теперь, честно признаться, её вполне устраивало, что не надо было заморачиваться, что надевать каждый день. Жизни гражданских сейчас, скажем прямо, не позавидуешь — надо жить, как обычно, и выполнять те же обязанности, что и в мирное время, только всё это сильно затрудняют военные условия. Чем хороша армия — здесь обо всём подумали за тебя люди более умные и компетентные. В том числе и что тебе носить.
Да и "броник" на самом-то деле был вовсе не стокилограммовый, как казалось поначалу хрупкой девочке Юле, пришедшей служить в армию. Конечно, увеличивал массу. Конечно, стеснял движения, да и то поначалу — от неопытности и неумения использовать его. Теперь же без бронежилета и "разгрузки" девушка чувствовала себя раздетой. Даже не на задании, а просто в каких-либо двусмысленных ситуациях рука сама собой тянулась к нужному кармашку или подсумку. И если кармашка не находила, это на мгновение вводило Юлю в ступор.
Сейчас из своего укрытия Юлия следила за двумя часовыми на блокпосту. Укрытие, надо сказать, было весьма удобным — будто специально для неё здесь и поставили это старое дерево с низкими раскидистыми ветвями, то и дело скрипевшее от ветра и мороза. Те двое оглядывались на этот скрип, но, не находя ничего интересного, тут же отводили взгляды.
Они не очень внимательны, отметила Юлия, — устали, и дежурство им надоело, мечтают о том, чтобы побыстрее смениться. С одной стороны, это хорошо, с другой — не очень: самим можно расслабиться и потерять бдительность. Противника всегда следует воспринимать всерьёз.
Дерево снова заскрипело от ветра — казалось, внутри широкого ствола сидит несчастное существо с зубной болью и всем на неё жалуется. Один из солдат на посту резко развернулся и направил в сторону дерева ствол своего "Калаша". И в тот же момент прямо над её ухом просвистело что-то и поднялось в нескольких метрах позади облачком снежной пыли.
— Ты шо, сдурел?! — воскликнул сердито его напарник. — Зачем зря патроны тратишь? Они у нас все под отчётом. Приедет командир роты — потом не рассчитаемся. Чем тебе то дерево не угодило?
— Там есть кто-то. Вот послушай, — украинский часовой держал автомат наизготовку, стреляная гильза улетела куда-то в снег.
— Ну, кто там может быть среди ночи?! Кому оно надо?
— Так скрипит.
— От мороза скрипит.
— Нам приказали любой шум не оставлять без внимания.
— Слушай, вот пусть сами и не оставляют! Нехай стоят тут на морозе и стреляют по деревьям. А тебе оно больше всех надо?
В этот момент оба вздрогнули и оглянулись. Им одновременно показалось, что совсем рядом с блокпостом кто-то прошёл. Прошёл и спрятался за низкой баррикадой из мешков с песком. Трепетал на зимнем ветру в свете прожектора жёлто-голубой флаг, отвлекая внимание.
— Так, ты стой здесь, — сказал тот, которому меньше было надо, — следи уже за своим деревом и вокруг поглядывай, а я обойду блокпост кругом.
В этот момент с крыши низкой постройки упал большой снежный сугроб. Жёлто-голубой флаг пошатнулся, но не упал — только древко наклонилось и уныло повисло полотнище.
— А шоб тебя… — выругался солдат, но тут же спохватился, выпрямился и направил автомат куда-то за постройку: — То есть это… Стой, хто идёт?
Отвечать ему никто не спешил. Вокруг было пусто, только ветер свистел по чистому полю, и поскрипывало старое дерево.
Вояки обошли блокпост с разных сторон, обошли дерево, но никого не обнаружили.
— Говорю тебе, показалось.
— А шо то свистело?
— Где свистело?
— Та вроде над самым ухом. Вроде как пуля пролетела.
— То у тебя уже в голове пули летают. Ты выстрел слышал?
