Она вспоминает ту миссию около месяца назад, когда она проснулась в лазарете (не ахти какой сюрприз-то), и Боунс хмурился и бормотал, что они едва удержали Спока от того, чтобы тот не пустил торпеды по планете, и что выглядел вулканец так, будто был готов стереть все то место в порошок собственноручно. Она вспоминает несколько раз, когда она сидела в своем кресле и переводила свое внимание на Спока, а он уже смотрел на нее и не отводил взгляда, пока она не поворачивалась к нему. Он стоит рядом с ней, когда они следуют по новым координатам, всегда и всегда она ощущает его присутствие за своей спиной, теплое и верное, даже когда они цапаются и когда Спок наносит ей поражение логикой, а она парирует железной волей.
Она вспоминает, как смотрела на него по другую сторону стекла, просто смотрела, зная, что умирает, и только хотела, чтобы он понял, что у нее никогда прежде не было такого друга как он; зная, что не заслуживала такого друга как он, такого непохожего на Боунса, не лучшего, а просто другого и столь незаменимого для нее. Она вспоминает чувство счастья, хотя была при этом и ужасно напугана, а потом она просыпается, и он оказывается там, возле нее, неподвижный и безмолвный, незыблемый страж до самого конца.
И она вспоминает Ухуру, прекрасную и потрясенную, рассказывающую ей о том, как у Спока напрочь сорвало его вулканскую башню и как он избил сверхчеловека до полусмерти… и убил бы его, если б она не подоспела к ним.
- Спок… – и, возможно, пришло время, время открыть все то, о чем она никогда не хотела вновь вспоминать, но вспоминает каждый раз, когда засыпает. Она втягивает носом воздух. – Я была на Тарсусе IV.
Спок оборачивает свои пальцы вокруг джимовых, мягко, но не потому что она девушка, а потому она это она. Разница ошеломительная, и она понятия не имеет, откуда ей известно это различие, но отчего-то все именно так. Она могла сказать больше, и ей, наверное, стоит сказать больше, но эти слова уже были больше любого ее признания, на которое она была способна. Эта мысль на вкус как оправдание.
- Я скорблю с тобой, – просто произносит он. И она для него не жертва, он все еще смотрит на нее так, будто она приводит его в полное замешательство, но он никогда не перестанет пытаться разобраться в той загадке, которую она из себя представляет. И она знает, что может показать ему Тарсус, и корвет, и Фрэнка, и его сексуальные домогательства, и она знает, она знает, что его мнение о ней после этого не изменится.
Она не чертова жертва, и Спок не увидит ее в ней, потому что не думает о ней так.
Он поднимает ее руку и прижимает губы к костяшкам пальцев.
- Джим, – говорит он, и на сей раз она слышит в этом именно то, что за этим стоит. Он обнимает ее, и держит ее, и позволяет уткнуться лицом в его шею. Она знает, что он сейчас улавливает от нее, потому что она – как он неоднократно ей повторял, оба его воплощения, – эмоциональное человеческое существо и не может перестать думать. Она сомневается, что ему когда-либо понадобится объединять их разумы, чтобы выяснить, что творится у нее в голове.
И отчего-то она не возражает, ни капельки.
- Спок считает, что тебе следует записаться, – сказала Гейла, когда Джим лежала на ее кровати, почти заснув, потому что ее квартирка – это просто свалка. Даже флотская кровать лучше ее собственной.
Джим лениво приоткрывает веки.
- Кто?
- Спок. Мой профессор-вулканец.
Джим знала, о ком шла речь, разумеется, она знала.
- Ага, ну и почему же его вообще колышет, запишусь я или нет? Ему вообще известно, кто я такая?
Гейла фыркает, качая головой.
- Конечно же, он знает.
- Он ведь этого не говорил, да?
- Ну, может, не таким количеством слов, но он точно хочет, чтобы ты «влилась в струю», клянусь тебе.
Джим закатила глаза.
- Что ты ему наплела?
Гейла даже не заморочилась тем, чтобы прикинуться виноватой, вместо этого выглядела она лукаво и самодовольно.
- Помнишь то последнее эссе, которое я написала и которое ты отредактировала так, что оно перестало быть моим? Я сдала его под твоим именем, и он был очень впечатлен, оно того стоило, и он даже позволил мне сдать и мое. Ты хоть в курсе, как трудно впечатлить вулканца? Нет? Вот тебе подсказочка: это офигенно сложно.
Первое желание: охрененно разозлиться. Джим провела больше половины своей жизни – возможно, даже две ее трети – бесясь на всех и вся и на мир в целом, росла и продолжала беситься, пожалуй, еще до того, как осознала это, и она взращивала это чувство, и питала, и защищала его, и прибегала к нему, когда хотела, пользовалась этим праведным гневом, как ей вздумалось, и она больше привыкла к тому, что люди разочаровывались в ней из-за того, что она ничего не делала со своим существованием, а просто шагала изо дня в день.
То, что она к этому привыкла, все же никак не уменьшает раздражения – то, что все считали, что были вправе осуждать ее и то, как она жила, что все пытались все за нее решить, не спрашивая ее.