- Я хочу облегчить твое беспокойство, – произносит он, и Джим прикрывает на миг глаза, потому что эта мягкость… она ей знакома, ее Спок уже сказал ей это в ее времени. В кои-то веки он сделал что-то первым. – Мне жаль, что это не в моей власти. Джим, ты больше, чем ужасы твоего прошлого, каждая часть твоей души даже по отдельности сильнее, чем невзгоды, упавшие на твои плечи. Твоя доброта - незыблемая константа, ее прямая пересекает все временные линии, с которыми мы сталкивались и могли бы столкнуться, и я нахожу в этом утешение. Не отворачивайся от своей семьи во время нужды, и, возможно, ты обретешь мир с постоянными переменными в твоей реальности.
Не то чтобы он сообщает ей что-то, чего она еще не слышала, она просто предпочитала об этом не думать и не заставлять думать об этом других. Мысли о том, что они узнают правду, вызывают у нее тошноту; худшая вещь во всех мирах и параллельных вселенных - это жалость, и она, черт возьми, не хочет иметь с ней дел, никогда и ни за что.
- Спасибо, – искренне благодарит его она, потому что он честен с ней, когда ей кажется, что все остальные лишь лгут.
Он слегка наклоняет голову.
- Мой Джим боролся со многим в стремлении выжить, но ты так отличаешься от него, твоя жизнь настолько иная, что я не могу и начать понимать ее. Мне известно, что сожаления нелогичны, и все же я сожалею.
Она знает это, знает, что он бы вернулся назад, назад, назад, если бы это значило, что он вернет ей отца, нормальное детство, стабильные рамки существования, никаких трещин и пропастей под ее ногами… но он не может.
- Что есть, то есть, – замечает она.
Уголки его губ дергаются, совсем чуть-чуть, но со стороны вулканца это практически смех.
- Твое восхождение к посту капитана не имеет прецедентов, но оно не незаслуженно. Верь в себя, и ты поднимешься еще выше.
У нее возникает чувство, будто он точно понимает, о чем говорит.
Она познакомилась с Леонардом МакКоем в свою первую зиму в Сан-Франциско. Она напилась, нахрюкалась в дрова и была в половине бутылки пива от полного забвения, когда он плюхнулся на свободное место рядом с ней и изрек достаточно красноречивую цепочку ворчания, чтобы бармен понял, что ему нужен был скотч.
Он завоевал ее уважение прямо там в ту же самую секунду, его речь – ха! Да это был настоящий талант. Он опустошил стакан и потребовал второй, по-прежнему изъясняясь серией звуков, полностью состоящих из бурчания и неразборчивого бормотания, и только после третьего захода он посмотрел на нее, а затем посмотрел еще раз (он, конечно, отрицал это потом, но она-то не сомневалась в том, что видела, и да, черт побери, он определенно оценивающе пялился на нее).
Она знала, какой у нее был в тот момент видок – кого-то совершенно раздолбанного, просто в хлам, если начистоту, – а еще она знала, что ей было пофиг.
- Я б спросил, что девушка вроде тебя делает в таком месте, но для меня это и так очевидно, – произнес он и качнул в ее сторону зажатым в пальцах граненым стаканом. – Проблемы с парнем?
Она расфыркалась, давясь хохотом, а закончив, посмеялась еще немного. И еще немного. И поперхнулась, когда попыталась глотнуть своего пива, так что он хлопал ее по спине, пока она не смогла снова нормально дышать. А потом она сказала:
- С днем рождения меня.
А он ответил:
- Следующая порция за мой счет, именинница.
А когда она проснулась утром, на ней все еще было ее вчерашнее платье, и лежала она на флотской кровати, под флотскими одеялами, во флотской комнате и с флотским кадетом, отрубившимся прям на полу. Она подумала, что, учитывая все обстоятельства, это оказался лучший ее день рождения из всех, которые у нее были, о чем она не поведала Леонарду МакКою, пока он не стал для нее Боунсом, а он тогда поморщился и изрек: «Гребаный костоправ» [1], а она расхохоталась и поцеловала его в щеку и потом уже никогда не избегала его на своих днях рождения, потому что не всякая навязанная компания нежеланна в хреновый день.
Она парирует удары Сулу, уклоняется и «жалит» его в ответ, и она, наверное, должна чувствовать себя гадиной за то, что нападает на него с такой силой.
- Ох, черт, – бормочет он и вытирает пот с верхней губы. Она начинает замечать закономерность, с которой превращает свою команду в грушу для битья.
Джим не может вспомнить последний раз, когда она была так зла: может, это было как раз после Тарсуса, может, это было, когда Фрэнк сломал ей три пальца за то, что она сказала ему, чтобы он перестал на нее пялиться как на кусок мяса. Ублюдок. Она считала, что разговор со Споком из другой вселенной поможет ей успокоиться, и, честно признаться, на какое-то время это и впрямь подействовало, но теперь эта ярость вновь кипит в ней, забурлила под кожей, и ей просто очень хочется навалять кому-то как следует. Она понимает тот факт, что по-настоящему хорошим человеком она не является, но в данный момент ей совершенно наплевать.