— За тебя! — сказал Юрий, поднимая бокал со светлым сухим вином.
— Почему — только за меня? — спросила Надежда.
— За нас?
— За нас, — согласилась она.
С Босфора дул прохладный ветерок. Силуэт крупной чайки, притулившейся на фонарном столбе, привлек внимание Надежды. Птица важно вертела головой и не собиралась улетать. Огни судов, непрестанно бороздящих воды Босфора, освещали, на мгновение выхватывая из темноты, мелкие волны, которые, едва блеснув, снова прятались в вечерней мгле.
Юрий пересел на диванчик к Надежде, обнял ее теплыми руками. Легкая щетинка на его щеке мягко кололась, губы сохранили вкус виноградного вина…
Принесли рыбу с овощным гарниром и большим количеством зелени.
— Теперь попробуем другую рыбку — более аристократическую… и приготовленную по всем правилам, — сказал Юра, пересаживаясь на свое место.
— Так на гриле — не по всем правилам? А мне понравилось!
— И правда, неплохо, — согласился полковник, — особенно в таком обществе! — от его нежного взгляда прохладный ветерок с Босфора казался гораздо теплее, чем был на самом деле…
Возвращаясь в отель, увидели сидящего на тротуаре узенькой улочки, струящейся вдоль внешней крепостной стены дворца Топкапы, турецкого мальчика лет восьми-девяти. Он торговал бумажными носовыми платочками, разложенными на пластиковом пакете прямо на тротуаре. Ребенок плакал, размазывая грязными ручонками слезы по щекам.
«Он даже младше… моего сыночка…» — подумала Надежда, которая несколько лет назад пережила самую страшную трагедию в своей жизни — гибель сына в летнем лагере. До сих пор боль утраты продолжала саднить сердце, став постоянной, привычной спутницей, тупой и ноющей, от которой она и теперь иногда плакала, оставаясь одна. Молилась, каялась, но сама себя не могла простить за то, что отправила сынишку в лагерь. Хотела, чтобы отдохнул, чтобы был под присмотром. А вышло…
В свидетельстве о смерти значилось: «…в результате утопления в воде». И это жуткое ощущение, когда сознание не хочет верить в случившееся, а сердце не может смириться… и как сон воспринимать поездку за кладбищенские ворота, не осознавая еще вполне — зачем… Целовать в последний раз его детские щеки, его курносый носик, бросать горсть земли. И потом, после коротких соболезнований сотрудников лагеря и чиновников, слышать мерзкую их возню, направленную на то, чтобы как можно скорее трагический инцидент был забыт общественностью…
Еще долго, глядя в окно, представляла, что он вот-вот вернется домой, помнила упругость его русых мальчишечьих вихров и запах его кожи, а звонкий голосок сыночка так отчетливо звучал в памяти и в сердце… Как с ума не сошла тогда, как не озлобилась — сама не понимала. Отвлекалась на текущие дела, заботы, проблемы, простые житейские радости…
Тот злополучный лагерь носил вполне безобидное название: «Березка». С тех пор все, что называлось так, бередило в душе Надежды незаживающую рану и не внушало доверия.
Ничего не забыла, но привыкла жить с этим. Жизнь продолжалась, и Надя, оптимистка от природы, не могла не радоваться тому, что трава зеленеет и солнце светит, не восхищаться тем, как по осени «обливаются кровью ягод рябины», как яблони весной цветут и соловьи заливаются. И сначала — с ужасом, а через годы — с тихой грустью понимала, что он-то — ее мальчик, ее первенец — этих всех красот уже увидеть не сможет…
…Ребенок продолжал всхлипывать. На улице совсем стемнело, а торговля, видимо, желаемой прибыли за день не принесла.
— Мальчик, ты почему плачешь? — спросила Надежда и подумала: «Как будто не понятно — почему…»
Он не ответил. Надя собрала разложенный на пакете товар, вынула из сумочки пятидесятидолларовую купюру и протянула ее малышу. Тот растерялся.
— Бери, не бойся! — сказала она. Мальчуган перестал плакать, стал суетливо шарить в карманах, как будто пытаясь найти нужную сумму денег для сдачи.
— Возьми! Сдачи не надо, — Надежда продолжала стоять с протянутой купюрой.
Может быть, ребенок ее понял, а может быть — нет, но, быстро схватив ценную бумажку, вдруг побежал вдоль по улице, как будто боясь, что у него отберут внезапно свалившийся куш.
— А вы щедры, сударыня! — воскликнул Юрий.
— Да ладно, пусть мальчишка порадуется. Ты представляешь, какая у него жизнь? А ведь он еще ребенок! Малыш!.. Ему сказки про Ивана-царевича надо слушать, а он деньги должен зарабатывать… И уже поздно, темно, ему страшно.
— Почему про Ивана-царевича? — удивился Юрий. — Здесь, наверное, другие сказки детям рассказывают. А деньги, я уверен, у него все равно отберут.
— Кто?
— Ну, наверное, те люди, которые заставляют его таким образом их зарабатывать… Хозяева… А может быть, и родители…
— Хозяева?
— Наверняка. Даже у нас в России большая часть нищих работает на хозяина. Бизнес такой. Противозаконно, труднодоказуемо, но факт!.. А уж здесь…
— Хотя бы ругать не станут за то, что ничего не принес!
— Сегодня — нет, а завтра будут ждать от паренька чего-то похожего на этот нечаянный заработок и ругать уже за отсутствие ожидаемого. Поэтому твоя помощь, Надюша, весьма сомнительна.
— Какая безысходность… грустно…
