В данном случае Россель пригласил к себе на лето одну из тех личностей, которые далеко не разделяли его убеждений, некоего Филиппа Эммануила Коле, которому он предложил комнату влево от столовой и мастерскую наверху, устроив самому себе спальню от столовой вправо. Впрочем, друзья виделись друг с другом только во время обеда и по вечерам. Утренний сон хозяина казался прилежному гостю слишком продолжительным, так что, не дожидаясь пробуждения Росселя, он всегда завтракал один. Встречаясь друг с другом, оба начинали спорить, к величайшему удовольствию толстяка, по мнению которого всякий спор особенно благоприятствовал пищеварению и потому был полезен в гигиеническом отношении, во всякое время дня, кроме утра, на тощий желудок. Толстяк находил с каждым днем все более и более удовольствия в сообществе своего чудака-гостя, человека сосредоточенного в самом себе, бедного, невзрачного, нетребовательного, но с глубоким, почти царственным сознанием своего достоинства, крайне восприимчивого, но без всяких претензий на воздавание ему должной дани уважения. Приемы Коле в отношении хозяина были, при всей их деликатности, очень просты, и хотя он искренно и от всего сердца был ему благодарен за радушное гостеприимство, но держал себя совершенно свободно, ибо не придавал большой цены материальным благам жизни, которыми его хозяин был наделен так щедро, а сам он так скудно.
В домике был балкон, над самою водою, с крышею, державшеюся на деревянных столбиках, обвитых лозами дикого винограда. Здесь стоял стол и несколько садовых стульев. С балкона открывался вид на широкое, прозрачное, тихое озеро и отдаленную цепь гор. Облокотись на перила, ночью можно было созерцать луну и звезды, колеблемые зыбью озера. Ночи были еще теплые. В садах благоухали розы. До полуночи можно было сидеть на открытом воздухе. Толстяк расположился в американском кресле, спиною к озеру, и пододвинул к себе кальян; на столе стояло в охлаждающем сосуде белое вино, которое он от поры до времени подливал себе и своему гостю. Коле сидел против него, облокотись локтями на стол и надвинув на брови черную потертую шапочку, из-под которой выглядывали неподвижно устремленные вдаль глаза, светившиеся как у ночной птицы в тени полумрака; казалось, какая-то магическая сила приковала его взор к серебристой полосе, начертанной в лоне вод луною, и только иногда, когда он говорил, глаза его устремлялись на светлое чело собеседника, с которого давно уже скатилась на затылок его греческая шапочка. Россель носил халат, похожий покроем на кафтан, мягкая, черная борода живописно спускалась на грудь. Даже при лунном освещении Коле казался очень невзрачным в сравнении со своим собеседником; он был похож на дервиша, сидящего перед эмиром. Во все времена года и во все часы дня Коле носил всегда один и тот же сюртук.
— Говорите, что хотите, любезный друг, — сказал толстяк в заключение спора о различии характеров северных и южных германцев (он сам был из Нассау, а Коле из Эрфурта), — вы, живущие за чертою Майна, лишены таланта: вы умеете хорошо плавать, но лежать спокойно на спине и дозволить волнам носить себя по своей прихоти вы не можете. Я вытащил вас в эту скучную летнюю прохладу, потому что вы имели вид, невыносимый для художника, избравшего своею специальностью рисование тела; ваша кожа обратилась в пергамент! А здесь, как ведете вы себя даже и на вольном воздухе? Вы изводите одну за другою целые рулоны веленевой бумаги, толщиною в локоть, и тени на лице вашем становятся все темнее, все резче и резче. Зачем, дорогой мой Коле, торопиться производить на свет то, что никому не нужно?
Бледное лице Коле осталось неподвижно. Он медленно вылил капли две вина из своего стакана и спокойно сказал:
— Запрети шелковичному червю выделывать шелк!
— Вы забываете, любезный кум, что червяк, на которого вы указываете, как на свой первообраз, выделывает шелк. Додумайтесь до того же или до чего-либо, в том же, практическом роде. Но ваше прядево…
— Теперь вы опять пошли говорить наперекор вашим лучшим убеждениям, — отвечал Коле спокойным тоном. — В людях, которые своим искусством стараются достигнуть практических целей, в настоящее время недостатка нет. Послушайте когда-нибудь, как мои товарищи по ремеслу говорят о своих «интересах». Право, можно вообразить себя на бирже: за такую-то картину заплачено пять тысяч талеров, за такую-то десять, даже двадцать и двадцать пять, такой-то получает такую-то годичную ренту, а такой-то владеет столькими-то домами. Вот в чем заключается движущая сила для большинства так называемых художников. Картины представляют уже не ценность, а только цену. С этими червями, живущими в пыли и грязи и питающимися сором, я ничего не имею общего. Тку ли я шелк или дряблую паутину, которая радует меня одного и позволяет моему воображению уноситься на широкий простор, это для меня безразлично.
