— Вы думаете, конечно, что я близок к сумасшествию, — засмеялся Коле. — Но я еще не смешиваю сновидений с действительностью. Что я ее видел и узнал о ней многое, другим людям еще неизвестное, — не подлежит никакому сомнению. Но я сам думаю, что мне это только снилось. Это случилось в первый же день моего здесь пребывания, здесь, на дворе. Накануне вечером я читал «Последнего Центавра». Птицы разбудили меня своим пением, я лежал еще часа два с закрытыми глазами, и тогда разом представилась мне вся эта история.
— Какая история?
— Я собираюсь набросать эскиз этого события, эскиз, который вы подвергнете, по обыкновению, вашему циническому анализу. Я вам изображу его, что называется, сплеча, не приготовляясь. Это следовало бы сделать стихами, но я не стихотворец. Допустите, что где-то расступается гора, например Герзельер или какая-нибудь другая мифологическая гора, в которой в течение около двух тысяч лет скрывалась, далеко от шумного света, богиня красоты. Она появляется во всей красе своей, держа за руки подростка-мальчишку, в котором мы узнаем Амура. Они оба одеты более чем скромно и недоумевающим оком взирают на божий свет, в котором, во время продолжительного их отсутствия, все так изменилось. Перед ними город с зубцами и башнями, возносящимися к облакам. Всадники и пешеходы выходят из ворот в пестрых платьях незнакомого покроя, невиданного в те времена, когда царили на Олимпе боги Греции. Небо заволокло тучами, начинает накрапывать дождь. И госпоже, и ее мальчугану, потерявшим обратный путь в свое убежище, приходится отыскивать себе какое-нибудь пристанище. Но они не решаются вступить в город, кишащий людьми. На вершине горы стоит высокая каменная постройка с башнею, с которой раздается чудный колокольный звон, как будто сзывающий сюда всех и каждого, со всей страны. Это, конечно, трудно выразить кистью, но монастырь наверху выглядывает, вероятно, очень приветливо и гостеприимно, ибо богиня и ее спутник, укрывшись под лавровою беседкою сада, очень умильно устремляют свои взоры наверх. Когда выглянуло солнышко, они постучались в ворота монастыря. Монахини выбегают на стук. Сестра-привратница отворяет ворота. Она немало изумлена, видя перед собою стройную красавицу с царственною осанкою и черноокого красавчика с распущенными по плечам волосами. Монахиня не знает, конечно, по-гречески, и просьба скиталицы о гостеприимстве остается непонятою. Сама настоятельница остается в недоумении насчет национальности и одежды пришелицы. Ясно только, что она не принадлежит к разряду обыкновенных побродяг. В третьей картине госпожа Венера изображена сидящею в рефектории. Ей хотелось бы утолить голод, но пища для нее слишком груба, и она довольствуется только глотком красного монастырского вина. Ей предлагают монашескую одежду из грубой шерстяной материи, но она не решается ее надеть. В монастыре нашлось, однако, тонкое одеяние нищей, незадолго перед тем умершей в монастыре, которое было ей предложено и в которое она решилась облачиться. Хотя здесь и там, сквозь дырья этого лохмотья и проглядывало ее чудное, нежное тело, она предпочла лучше облечь себя в эту одежду, чем закупориться и быть зашнурованною в неуклюжее одеяние сестер-монахинь. На мальчишку также одели сорочку, и он переходит с рук на руки, с одних колен на другие. Всякая монахиня хочет его приласкать. В это время приходит ксендз для объяснений с игуменьею по какому-то делу. С изумлением останавливается он у порога, пораженный чудной красотою статной пришелицы. Но маленький плутишка принимается за него как следует и доводит дело до того, что ксендз влюбляется в пришелицу. Четвертый эскиз изображает, как ксендз гуляет в монастырском саду с Венерою и ревностно за нею ухаживает. У окна стоит смиренная настоятельница монастыря… Само собою разумеется, что едва только духовный брат ушел, как опасную гостью выпроводили за ограду монастыря, вместе с мальчуганом, который устал и желал бы лучше хорошенько уснуть, чем странствовать в бурную ночь. По дороге нигде не попадается ни домика, ни хижины. Разный люд подозрительной наружности, встречающийся на пути, наводит на них страх. Бродящие цыгане косо поглядывают на хорошенького мальчугана. Одна беззубая старая ведьма уже ухватила его, но, к счастью, он, как угорь, ускользает из ее рук и скрывается в чаще, увлекая с собою мать, которая так задумчива, что почти не замечает опасности. «Куда же девались другие?» — думает она постоянно про себя.
