— Селям алейкум! — воскликнул он, бросая шапку вверх. — Мы забрели сюда не по влечению сердца, а по необходимости, потому что в Штарнберге не найдешь даже за все золото Калифорнии хотя бы мышиной норы, в которой могли бы на одну ночь приклонить свои головы два путешественника. Воскресный день и превосходная погода выманили из Мюнхена половину его обитателей. Я вспомнил тотчас о тебе, толстяк, и объявил Эльфингеру (который считал это навязчивостью) о своем намерении пристать сюда без приглашения, ввиду того, что ты обладаешь, рядом со многими ненавистными мне свойствами жителей востока, тремя превосходными качествами: значительным количеством излишних диванов, превосходным кофе и бедуинскими понятиями о гостеприимстве. Если под гостеприимною сенью твоей кровли не приютились еще одалиски и не завладели твоими диванами, то ты, конечно, не оттолкнешь нас от своего порога. В противном случае мы, как бездомные ребята, можем без претензии провести ночь и на дне рыбачьей лодки.
— запел Розенбуш, глядя на утопавшие в тумане вершины гор.
— Милости просим в мою убогую хату, — возразил с важностью Россель, дружески пожимая руку артисту-актеру, которого он очень любил. — Что касается до диванов — они в вашем распоряжении. В одеялах тоже нет недостатка. Надеюсь, однако, в видах вашей собственной пользы, что вы успели уже удовлетворить более грубые потребности организма. Дневная провизия уже истреблена, а в моем распоряжении нет ни одной души, которая могла бы отправиться на фуражировку к соседям. У меня только моя старая Кати, которая…
— Как? Она еще жива, эта почтенная дева с серебристыми локонами, помышляющая о детях и внуках и вечно потрясающая главу свою? — воскликнул батальный живописец. — Пойдем, Эльфингер, нам подобает явиться с поклоном и засвидетельствовать свое почтение хозяйке и владычице дома.
— Вам придется подождать до завтра, любезный Розенбуш. Занявшись в уединении продолжительной зимы на берегу озера изготовлением генцианинной настойки (горчанки), старуха, в течение лета, трудится над консуммацией собственного своего фабриката, так что с восьми часов вечера она ни к чему уже более не годна. Нежные звуки флейты, конечно, не могли пробудить ее от непробудного генцианинского сна. Если б она не была днем способною кухаркою и не отличалась бы собачьею преданностью, я бы давно поместил ее в какой-нибудь госпиталь.
Розенбуш между тем успел расплатиться с лодочником, отпустить его и вновь взобраться по лестнице на балкон, где он, с веселым возгласом, бросился на стул и, громко приветствуя гостеприимного хозяина, опорожнил в честь его недопитый стакан Коле.
— Многие и многие лета тебе, толстяк. Бывают моменты, когда я сознаю справедливость поговорки: мудрость особенно хороша, когда есть родовое имение! Если бы я мог назвать своим такой клочок земли, как твой, я бы был таким же мудрецом и не работал бы, вместе с другими, над неблагодарными задачами современного искусства. Нет, впрочем, я никогда не удовольствовался бы одним кормлением моих мышей и душевною ленью, хотя бы и преисполненною умственной жизни, — но об этом лучше молчать. Здесь перемирие и нейтральная почва. Я знаю, чем обязан хозяину за его гостеприимство.
— Об одном только прошу тебя, — сказал, смеясь, Россель. — У меня в саду множество певчих птиц, и я боюсь, что ты их всех разгонишь, если не будешь сдерживать музыкальных твоих порывов. Они признают твое гениальное превосходство над собою и, без сомнения, уклонятся от конкуренции. Если ты хочешь непременно играть на флейте, то удались на середину озера. Теперь юго-западный ветер, который унесет звуки, без всякого для меня вреда, к замку Берг.
— Пусть будет по-твоему, — возразил серьезно батальный живописец. — Вообще мы недолго будем сидеть у тебя на шее, так как завтра…
Он замолчал, встретив многозначительный взгляд Эльфингера. Коле между тем поспешил спуститься в ледник и вернулся оттуда с двумя стройными бутылками и с сосудом, наполненным льдом. Лицо его сияло таким благополучием, которого в нем давно не было видно. Мысль о голой стене воодушевляла Коле гораздо более, чем воодушевляет другого тайная любовь. Эльфингер между тем отправился к тому месту берега, где узкие мостки вели в купальню. Сидящие на балконе скоро увидели его плавающим в воде.
