— Вы должны знать, — обратился Розенбуш к двум своим собеседникам, — что мы вовсе не имели намерения выбраться сюда, заодно с целым населением города Мюнхена, в воскресенье вечером и сделали это только благодаря указавшим нам сюда путь владычицам наших сердец. Папаша-перчаточник разрешил им посетить их крестную маменьку, живущую здесь на даче. Узнав об этом через третье лицо, мы пришли, само собой разумеется, к тому убеждению, что нигде лучше здешнего нельзя провести завтрашний праздник. Конечно, все меры к случайной встрече приняты заблаговременно. Мы берем тебя с собою в качестве почетной стражи, Филипп Эммануил. Ты, конечно, ничего против этого не имеешь?
— Конечно нет, — возразил добродушно Коле. — На мою долю придется, разумеется, крестная маменька.
— А что возлюбленная Эльфингера, эта Христова невеста, также в заговоре? — спросил толстяк, снова уместившись в своей качалке.
— Еще ничего положительного неизвестно, но приятель наш, во всяком случае, надеется на благосклонность счастья, благодаря которой ему впервые представится возможность провести несколько продолжительных часов вблизи своей возлюбленной. Вообразите себе, что мы только весьма недавно узнали, почему этой доброй душе так опостыл свет и почему она так рвется в иноческую обитель.
Он бросил взгляд на озеро, как бы измеряя им пространство, отделявшее их балкон от пловца.
— Если вы будете держать язык на привязи, то я готов на предательство. В сущности, это делает только честь бедному существу, которое принимает на себя чужую вину и хочет искупить ее своею жизнью. Надо вам заметить, что папа-перчаточник, по-видимому, далеко не был в юности такою изношенною тряпицею, какою он представляется ныне; он имел нравы довольно разнузданные и совершал иногда проделки не совсем безукоризненного свойства. Вскоре после его женитьбы в город или в его окрестности (предание об этом умалчивает) прибыла иезуитская миссия, и молодой грешник, который, со времени супружества, имел, конечно, и без того много причин страдать и каяться, отдал душу свою на попечение ксендзам, которые так истерзали, истрепали ее и до того взбудоражили его совесть, что он стал смотреть на установленные Самим Богом отношения как на тяжкий плотский грех и дал ни с чем не сообразный обет воздержания, долго свято им соблюдавшийся, как ни жутко ему иногда от этого приходилось. Бог знает каким путем узнала про это женщина (она ни за что не желает, чтобы имя ее было кому-либо известно), — от которой мы все это слышали; она сообщила нам, что в это время он не только покинул жену, но и запустил свои дела и сделался ни к чему более не годным, как только единственно на ханжество, которое чуть не пустило его по миру с нищенской сумой. Все это делалось для искупления души от вечных мук ада… Такое положение дел не могло, конечно, тянуться слишком долго. Питая твердое желание и впредь вести такую же святую, безгрешную жизнь, он должен был молча примириться с тем, что молодая жена избрала себе в сожители, вместо грешного супруга, безгрешного холостяка.
Да, любезный Филипп Эммануил, под нашим мюнхенским небом совершаются дела, о которых вам, обитателям того берега Майна, с вашим хладнокровным рыбьим протестантизмом, не снится даже и во сне. До сих пор было тайною для всех, что достойная его жена, которой при других обстоятельствах, может быть, и не взбрело бы ничего дурного на ум, имела обыкновение ежедневно ужинать в сообществе мужа и еще третьего лица, как говорят, весьма красивого молодого пейзажиста. К концу ужина муж уходил к себе в комнату, где он, стоя до полуночи на коленах перед домашним алтарем, умерщвлял свою плоть, в то время как жена продолжала вести беседу с другом дома.
В свое время появилась на свет девчонка, которую живописец держал над купелью и которую он, будучи сам Францем, окрестил именем Фанни. Но этим и окончилось владычество вице-мужа. Душа хозяина очистилась продолжительным покаянием или, может быть, плоть утомилась от долгого поста и бичевания, словом, восприемник от купели покинул весьма скоро и дом, и город, но ежегодно в день рождения маленькой Фанни он приезжал наведываться к своим прежним друзьям, хотя почтенный перчаточник и не совсем охотно мирился с этими посещениями. Но он был не в силах победить упорство жены, которая никогда не могла забыть прежней любви.
