— Не на того, кого искал? — ворчал упрямец, спокойно стоя на месте, скрестив руки на груди. — Вот было бы прекрасно, если бы я, на расстоянии двух шагов, не мог распознать правого от виноватого. Вы господин граф, а я мужичок-простофиля — не так ли? С вами пляшет Ценз, а со мной нет; вам она цепляется на шею, а мне поворачивает спину. Итак, вы видите, что я не ошибаюсь. Я еще трезв и ремесло свое знаю кой-кому назло; если господин граф пожелает прокатиться по озеру с девицею, то Гицель будет считать за особенную для себя честь предложить для увеселения его высокографского сиятельства суденышко, и если этому дураку-мужику пришлось бы подержать господину графу свечу…
— Пошел своей дорогой, ты дурак! — вскрикнул Феликс, раздраженный со своей стороны злобными насмешками ревнивого парня. — Тронь меня лишь пальцем, так я раздроблю тебе все кости. О том, что ты там мелешь, мне ничего неизвестно. Кельнерша вовсе не моя любовница, и если у тебя есть охота дожидаться, то можешь сам убедиться в том, что она ко мне не выйдет. Если бы ты был в здравом уме и не оставил глаз своих в кабаке, то мог бы также убедиться, что я не твой граф. Итак, прочь с дороги! Я не расположен долее шутить.
Парень ничего не ответил, перестал смеяться, но продолжал стоять как вкопанный, вперив в него неподвижный взгляд. Но когда Феликс твердою поступью хотел пройти мимо него, он вдруг почувствовал, что две мощные руки обхватили его и оттолкнули назад. Кровь бросилась Феликсу в голову.
— Ах ты несчастный! — воскликнул он. — Ну, нечего делать: захотелось отведать — отведывай.
С этими словами он так толкнул своего противника, что тот едва не выпустил его из рук. Но вслед за тем он почувствовал себя снова обхваченным мощными руками, которые приперли его к самому краю мостков, возле которых торчали из воды сваи в рост человека и где глубина была столь значительна, что могли свободно приставать даже пароходы.
— Ты или я! — говорил глухим, задыхающимся голосом обезумевший от ярости лодочник. — Ты или я! Не хочет она меня, не быть ей твоею, проклятая ты столичная харя!
И он боролся с возрастающим бешенством, чтобы сбросить с мостков своего врага. Но Феликс был настороже. Быстрым толчком поворотил он своего противника к воде. На мгновение борьба прекратилась. Но вслед за тем Феликс почувствовал сильный удар: остро выточенный нож вонзился ему в бок между грудью и плечом, так, что у него отнялась левая рука.
Он тотчас же заметил, что получил тяжелую рану, и пришел в ярость.
— Душегубец, — воскликнул он, — ты мне за это заплатишь!
С этими словами он напряг все свои силы, повалил противника на землю и так сильно стиснул ему горло, что он едва стонал. Он, конечно, задушил бы его, но мгновенно отрезвившийся противник, собравшись с духом, вонзил ему в кисть правой руки гибкий испанский клинок. Когда окровавленная рука барона освободила горло лодочника, тот соскользнул с мостков в воду и исчез в глубине.
Глухой плеск воды, вследствие этого падения, привел победителя в себя. Но ему было решительно все равно, утонет ли его противник или же всплывет и достигнет берега. Всем существом его овладело одно только чувство отвращения к этой кровавой борьбе из-за такого пошлого повода. Он испытывал такое же чувство, как будто сбросил с мостков в озеро бешеную собаку. Дрожь пробежала по его членам, когда он почувствовал, что стоит один на высоких мостках. Он попробовал рассмеяться, но ужаснулся звуков собственного голоса. Столь чуждым показался он ему. А между тем в течение всего этого времени продолжали раздаваться звуки кларнета и гудел контрабас. Что за мир, в котором бывают такие контрасты в таком близком друг от друга соседстве! Он выпрямился во весь рост, опираясь на перила, по которым безостановочно текла кровь из раненой руки, и только тогда ощутил жгучую боль в плече. Но он еще держался на ногах. «Прочь, прочь отсюда», — вот все, что он мог произнести. Решение, которое он принял до встречи с лодочником, снова воскресло в его уме: отправиться в Штарнберг, оттуда назад в город, а из города на край света — куда-нибудь подальше, не оглядываясь назад, что бы позади там ни оставалось. Он быстро пошел от мостков по направлению к дороге. Но не успел он еще выйти из пределов жилых построек, как лишился чувств; колени его подкосились, и он растянулся в беспамятстве во весь рост на сырой земле.
Вскоре после того вышел из дому Шнец и за ним Коле с большим зонтиком. Старая графиня попросила его взглянуть, можно ли было безопасно пуститься в обратный путь. Им очень хотелось выбраться как можно скорее из удушливой атмосферы свадебной суеты, тогда как другие, зараженные лихорадочною страстью к танцам, по-видимому, не замечали, как быстро летело время.
Шнец бросил быстрый взгляд на небо и сказал с уверенностью старого солдата, рекогносцирующего неприятельскую страну:
