— Все обстоит благополучно. Можно протрубить поход. Надо только осмотреть лодки. Но куда девался барон? Его не разыщешь! Заметили ли вы, Коле, во время всего путешествия он имел такое же расположение духа, как кошка во время грозы, хоть и старался казаться спокойным. Nom d’un nom![57] Я бы желал…
Слова замерли у него на устах. Он увидел внезапно того, о котором говорил, распростертым без чувств на сырой земле. В испуге наклонился он к нему и назвал по имени. Когда же не последовало никакого ответа, а лужа крови объяснила происшедшее, он пришел в себя и хладнокровно обдумал положение дел.
— В этом гнезде не отыщешь докторской помощи, — сказал он. — Мы должны отвезти его на виллу Росселя и позвать доктора из Штарнберга, который, к счастью, знает довольно хорошо свое дело. Что вы так дрожите, Коле? Особенной опасности, по-видимому, нет. Мне приходилось видеть в Африке, как сходили счастливо с рук еще и не такие вещи. Придите в себя. Крепитесь и, главное, не шумите. Ни одна душа не должна знать о случившемся, пока мы не разместимся в лодке. Нужно завербовать лодку Росселя для нас троих, чтобы он мог растянуться на полу; как возвратятся домой другие — это нужно предоставить им самим. Молодые люди сумеют как-нибудь устроиться.
Он вырвал из бумажника листок и написал на нем несколько слов.
— Отдайте вот это кельнерше, рыженькой Ценз. Она особа решительная, которая не теряет тотчас же головы. Только тогда, когда мы будем готовы к отъезду, должна она передать эту записку молодой баронессе; это единственная особа из всего общества, в отношении которой у меня есть какие-нибудь обязательства. Поспешите, Коле, поторопитесь. Я займусь покуда устройством постели для раненого.
Через пять минут Коле вернулся, и Ценз поспешила следом за ним. Она не вымолвила ни словечка, так как Коле предписал ей строжайшее молчание, но в лице у нее не было ни кровинки; увидев раненого, она упала перед ним на колени и громко застонала.
— Тише, — скомандовал поручик. — Теперь не время для рыданий. Нет ли у тебя, красавица, куска полотна? Мы должны сделать кое-какую перевязку.
Она сорвала с себя передник и платок с шеи, продолжая стоять на коленях. Только после того как Шнец перевязал наскоро плечо и руку и отнес при содействии Коле бесчувственного барона в лодку, она встала с места и пошла вместе с мужчинами к берегу.
— Я также еду, — сказала она тихо, но решительно. — Я должна ехать. Записку передала я другой кельнерше, которая доставит ее по назначению. Именем Спасителя умоляю вас позволить мне ехать с ним вместе! Кто станет ходить за ним!
— Глупости! — ворчал Шнец. — Дорогою особенного ухода не нужно, а там, на месте, в помощи и уходе недостатка не будет. Что взбрело тебе на ум, красавица? Ведь не можешь же ты ни с того ни с сего бросить здесь место?
— Кто может мне помешать? — сказала она с улыбкою, в которой выражалась твердая решимость. — Меня никто не удерживает. Я повторяю, что еду с вами, хотя бы только для того, чтобы положить себе на колени его голову, чтобы ему было мягче лежать. Не возьмете меня — там есть еще лодка — я поеду в ней следом за вами, не будь я Ценз. Я должна сама услышать, что скажет доктор, — останется ли он жив?
— Ну, коли уж непременно хочешь, так поезжай же, ведьма! Черт с тобою. Только прошу не кричать и не визжать; марш в лодку! Так, Коле, хорошенько приподнимите его, а ты, красотка, садись там посредине. Оно и не вредно, что голове придется лежать на чем-нибудь более мягком, чем сверток веревок.
Еще несколько мгновений, и красиво оснащенная лодка отвалила от берега. Шнец греб, Коле сидел по-прежнему на руле, но вместо веселого общества, которое помещалось за несколько часов на этих скамейках, на дне лодки лежал с закрытыми глазами, бледный как полотно, страдалец, а около него сидела бледная девушка, молча утирая своими длинными рыжеватыми волосами крупные капли крови, выступавшие из-под перевязки. Она низко склонила голову на грудь. Никто не должен был видеть, как беспрерывно струились по ее щекам горячие слезы.
Наверху, в пустом, скудно меблированном номере гостиницы, лежала Ирена.
