Несколько минут спустя отчалила от берега лодка, в которой гребли Эльфингер и Розенбуш. Ночь была ясная и тихая, девушки сидели молча, вперив взоры на волны. Друзья их также не говорили ни слова. Только тетушка Бабетта начала было речь о том, как любезны эти знатные господа при близком знакомстве и как жаль, что нельзя было совершить обратное путешествие вместе, так как она много рассказывала молодому графу про мастерскую игру Розенбуша на флейте.
Когда никто ей не ответил, она замолчала и, опустив руки на колени, казалось, погрузилась в раздумье.
Было около полуночи, когда дядя Ирены возвращался в своей открытой одноколке с поездки на Семмерзе. Старый охотник на львов был в отличном настроении духа; он сделал в тире несколько удачных выстрелов, волочился за дамами и в среде мужчин встретил нескольких доверчивых слушателей самых баснословных охотничьих его приключений в Африке; даже знаменитый рассказ о том, как он стрелял из английской двустволки в львицу и как оба выстрела последовали так быстро друг за другом, что пуля правого ствола попала в левый, а левого ствола попала в правый глаз животного, даже это обыкновенно сильно оспариваемое приключение было принято довольно доверчиво. Шампанское довершило остальное, он находился в самом благодушном мечтательном настроении, из которого очнулся только тогда, когда экипаж остановился в Штарнберге у решетки виллы.
Он был несказанно удивлен, увидя свет в выходившей на балкон комнате. Кругом у соседей давно уже были потушены огни, и все было погружено в полнейший мрак. Не беспокойство же о дяде-гуляке заставило ее бодрствовать так долго: нежная заботливость была вовсе не свойственна Ирене. Ему пришло в голову предположение, что Шнец, быть может, решился провести ночь здесь на даче и дождаться его возвращения. Он уже радовался, что мог тотчас же отдать приятелю отчет о своих сегодняшних успехах, и был поэтому сильно разочарован, застав наверху, в маленьком салоне, освещенном лампой, только одну свою племянницу.
Лицо ее было так расстроено, сама она казалась такою взволнованною, что у него моментально прошел весь хмель, и он тревожно спросил ее, что случилось, где Шнец и почему Ирена не пошла спать, когда она, видимо, не совсем здорова.
Она торопливо, почти задыхаясь, рассказала ему происшествия дня. Только по окончании своего рассказа произнесла она имя того, кто играл главную роль в этой кровавой катастрофе.
Но впечатление, произведенное ее рассказом, было совсем иное, чем она того ожидала.
Вместо того чтобы испугаться и выразить участие, ее дядюшка начал прыгать по комнате с радостными восклицаниями, потирал руки и выражал такое удовольствие, что Ирена удивленно посмотрела на него и спросила его: слышал ли он ее или все еще мысленно находится в веселой компании охотников?
— Нет, дорогое дитя мое, — воскликнул он, внезапно останавливаясь перед нею, — ты заподозрила меня совершенно напрасно. Я, к сожалению, привык быть тобою непонятым и обвиняемым в легкомыслии, которое овладевает мною даже тогда, когда моя нежная племянница находится в торжественном настроении. Но видишь ли, Иреничка, во всей только что тобою рассказанной кровавой истории я не нахожу ничего такого, что могло бы меня встревожить. Что нашему Феликсу пустили несколько капель крови, то это может быть даже полезно такому головорезу и несколько укротит его. До самого худшего дело не дойдет — об этом позаботится Шнец, и благонамеренное провидение не будет настолько неблагоразумно, чтобы отправить в другой мир такого чудного юношу из-за какого-нибудь ничтожного удара ножа. Но если все дело ограничится одним нашим испугом, то вся эта история представляется мне такой великолепною, что ее нельзя было бы лучше подстроить нарочно, чтобы загладить некоторые глупые выходки. Поди сюда, дитя мое! Посмотри мне в глаза и сознайся, что ты, в сущности, одного со мною мнения.
Она печально, но твердо посмотрела ему в глаза.
— Мы опять не понимаем друг друга, дядя!
— Скорее, ты считаешь более удобным не понимать откровенно и честно высказанное мною мнение! Но так как ты сама в десять раз хитрее и дипломатичнее меня, старого охотника и воина…
— Прошу тебя, дядя!
— То ты должна понять без всяких дальнейших разъяснений с моей стороны, что мне действительно кажется чрезвычайно забавным, что этот юноша, Феликс, которого я воображал себе странствующим бог знает где в качестве отверженного вздыхателя, вдруг всплывает в нашем соседстве. И все это дело случая? Как бы не так! Учите меня еще узнавать людей! Разумеется, что он следовал за нами, он крался за своими все еще обожаемыми огоньками до самых Штарнбергских первобытных лесов и через бурное озеро. Так как он не мог снова приблизиться к тебе, не нарушая приличия, то и отважился на самое верное средство, никогда не пропадающее даром для ваших мягких сердец, а именно возбудить ваше сострадание несколькими унциями крови, которой в нем все еще остается в избытке, а теперь…
