— Вы хотите видеть господина поручика? Да он теперь спит, видите ли, милая барышня, там внизу, где спущены шторы, там лежит он уже два часа и нагоняет то, что пропустил ночью. Господи боже мой! Как мы все перепугались. Пока не была сделана порядочная перевязка, все были заняты по горло, тем более что старую Катти нельзя было бы разбудить, даже если бы мир провалился. Поэтому я и осталась здесь, чтобы господа не оказались как-нибудь без прислуги. Бывают случаи, когда даже самые умные мужчины оказываются глупее малых детей. Не правда ли, барышня? Да и то сказать — мне бы нигде не сиделось, пока я бы не узнала, что он действительно опять здоров и невредим… Нужно же было случиться тому, чтобы такой красивый и знатный господин чуть было не позволил себя убить из-за бедной девушки, да притом совершенно задаром.
Ирена сделала уже движение, как бы намереваясь уйти, но последние слова заставили ее переменить намерение.
— В самом деле без всякой причины? — небрежно спросила она, не взглянув даже на Ценз. — Разве вам известно, как было дело?
— Разумеется, — возразила горячо девушка. — Все вышло из-за меня. Я его знать не хотела, то есть, разумеется, Гицеля, а что мне нравится господин барон, отчего мне в этом не сознаться? На свете не может быть человека красивее и милее его, а когда он кому-нибудь ласково улыбается — то кажется, что эта улыбка задевает за самое сердце. При этом он вовсе не горд и не позволяет себе глупостей по отношению к бедной девушке, как это сделали бы многие другие молодые господа, — словом, право, нет ничего постыдного в том, если он нравится мне более, чем такой грубый малый, как Гицель. О, милая барышня, не знаю, что вы думаете про любовь и есть ли у вас любезный, я же — пока не видела еще господина барона, то я полагала, что все мужчины на один лад, теперь же мне кажется, что под солнцем только один такой человек, и что он скажет, то я и сделаю, все равно как если бы приказал мне это сам Господь Бог. Ему же — это вы можете мне поверить на слово — ему ничего такого даже и не приходит в голову. Он знает, как я к нему отношусь, но вовсе не думает обо мне, а между тем хотя я не красавица, но все же уж и не очень безобразна… по крайней мере, господина Росселя, если б захотела, я могла бы окрутить вокруг своего мизинца. Но благодарю покорно, я скорее буду любить того, кому до меня нет дела, чем позволю себе играть в любовь
Разговаривая, Ценз продолжала связывать свой букет. Теперь, когда он был совсем готов, она подняла его вверх, весело рассмеявшись и показывая при этом свои блестящие зубы.
— Не правда ли, славный букет? — спросила она. — Но вы даже и не смотрите на него, барышня. Или вы не любите цветы?
Ирена очнулась от глубокой задумчивости. Лицо ее горело, она тщетно старалась сохранить свою обычную холодность относительно девушки, развязная, открытая натура которой, совершенно против воли, ей нравилась.
— И вы находите все это совершенно в порядке вещей, — сказала она наконец с усилием, — вам и в голову не приходит, что вы унижаетесь, когда открыто навязываетесь тому, кто вас знать не хочет, и бежите за ним в чужой дом, где есть еще другие мужчины… Впрочем, что мне за дело до того, что вы делаете сами и что позволяете делать с собой?
Девушка опустила руку с букетом и, скорее, с выражением удивления, чем оскорбленного самолюбия посмотрела юной проповеднице в лицо.
— Навязываться, — повторила она, — нет, милая барышня, это никогда не взбредет мне даже и на ум; притом же это было бы глупо. Черноволосая Тереза, у которой я жила, говорила мне, что мужчины только до тех пор любят девушку, пока им приходится за нею бегать. Я себе не доверяла и хорошо знала, что если останусь с ним в одном городе, то не утерплю, чтоб не повидаться с ним, буду следить за ним и попадаться всюду ему на глаза, и тогда в конце концов, пожалуй, сделаюсь ему ненавистной, между тем как теперь у него ко мне, по крайней мере, доброе чувство.
Поэтому-то я и перебралась сюда и поступила в качестве кельнерши, там, в гостинице, на противоположном берегу. Но, как вы видите, от судьбы своей не уйти. Теперь же, когда он из-за меня, глупой девчонки, лежит при смерти и нуждается во мне — нет, милая барышня, теперь я ничуть не унижаюсь тем, что ухаживаю за ним, теперь я сочла бы себя за самую скверную, самую бессердечную женщину, если бы стала думать о себе и о том, что будут про меня говорить; чтобы за ним ухаживать, я бы пошла в лес, полный диких зверей. Отчего же мне было не пойти в дом его добрых друзей, из которых никто меня не укусит, потому что каждый видит, что мне до других нет дела и что я думаю только о нем одном, который меня и знать не хочет. Вы не сердитесь, что я все это высказала так откровенно, а теперь мне нужно идти в дом и посмотреть, не надо ли господину Коле свежего льду из погреба. Не прикажете ли передать что-нибудь больному от вашего имени, — может быть, поклон и пожелание скорого выздоровления?
