— Дядя, — сказала она, и при этом лицо ее было так бледно и неподвижно, как у восковой куклы, — я уезжаю с первым поездом в Инсбрук. Прошу тебя, не спрашивай меня о причинах отъезда — можешь быть уверен, что я все уже зрело обдумала (зрело, нечего сказать: согласитесь сами, сударыня, она думала ведь целых полчаса). Зная, что ты не можешь так быстро покончить здесь свои дела, я не принуждаю тебя следовать за мной. Для меня совершенно достаточно одной Бетти. Я остановлюсь в Рива, оттуда напишу, когда ты можешь приехать ко мне. Мне… — и при этом голос ее задрожал, — мне хотелось бы остаться немного одной. Из моих знакомых кланяйся тем, кому тебе будет угодно. Непременно передай мой сердечный поклон Юлии. Прощай!
— Вы легко можете себе представить, что я был несколько озадачен дневным приказом, составленным так коротко и ясно. Она собралась уходить, и тогда только я понял, что она вовсе не шутит. Я осмелился спросить ее: а что же Феликс? Разве он знает? Что скажу я ему, когда он приедет и не застанет здесь своей невесты?
— Он не приедет, — отвечала племянница. — Он теперь занят; ты все узнаешь впоследствии… Я должна спешить, чтобы поспеть к поезду. — С этим словами она ушла.
— Да, сударыня, я имею полное право воскликнуть, как старый столяр, в виденной мною здесь пьесе: «Не узнаю более света!» Скажите, ради Христа, есть ли во всей этой комедии хоть на грош здравого смысла? Оставим пока в стороне причуды молодой баронессы, рассмотрим только, каков жених, который вчера лишь клялся всеми святыми, что он счастливейший из смертных! Этот счастливый грешник, помилованный в то время, когда уже петля готова была стянуть ему шею, — изволите видеть, он одумался за ночь и «теперь ему некогда»!
— Вы, сударыня, вращаетесь в кружке этих господ художников. Скажите мне, этот что ли так называемый рай научает подобным дьявольским проделкам или же проделки эти происходят от избытка гениальности? В таком случае арабы и кабилы, которых мне пришлось видеть в Африке, просто какие-то филистеры, скромные мещане сравнительно с господами художниками.
Юлия, с участием выслушавши душевные излияния дяди Ирены, не могла под конец удержаться от улыбки.
— Не принимайте дело так близко к сердцу, барон, — сказала она. — Мне кажется, что эта путаница еще разъяснится и уладится к общему удовольствию. Я, конечно, сделаю от души все, что только будет от меня зависеть, так как собственное мое спокойствие и счастье тесно связаны со счастьем Феликса и вашей племянницы. С Иреной я надеюсь вскоре объясниться лично. Может быть, вы имеете ей что-нибудь передать? Я завтра тоже отправляюсь на юг и проездом буду в Рива.
— Как, и вы тоже едете? — прервал ее барон, подскочив точно ужаленный змеей. — Ну, теперь видно пришел конец свету! Этого только еще недоставало! Что заставляет вас так торопиться? Ведь не укусил же вас тарантул? Впрочем, вы, вероятно, шутите: вспомните только ваше обещание по поводу моей дочери, или, быть может, и та тоже уезжает? Пожалуй, весь рай будет нагружен на воз и вся здешняя Boheme убежит от нынешних глубоких снегов в жаркие южные страны.
— Вы заставляете меня смеяться, барон, хотя мне вовсе не до смеху. Повторяю еще раз: имейте немного терпения — сегодня я должна еще молчать. Что касается вашей дочери, то я надеюсь еще до отъезда устроить дело; завтра вы получите от меня по этому поводу записку, со вложением письма на имя жениха Ирены. Самой мне неизвестно, куда уехал Феликс; но я знаю, что он считал себя обязанным уехать по делу чести. В награду за все мои хлопоты для вас у Шёпфа, обещайте мне во что бы то ни стало доставить это письмо Феликсу. Весьма вероятно, что об адресе можно будет получить сведение в его имениях. В крайнем случае придется навести справки через газеты.
— А! Теперь понимаю! — воскликнул восторженно барон. — Дело чести — une rencontre.[110] И из-за этого-то племянница пришла в такое отчаяние, что даже не в состоянии была выносить моего присутствия. Ну если это так, то я спокоен. У юноши твердая рука, и так как он теперь счастливый жених, то не будет настолько глуп, чтобы позволить себя убить. Но скажите мне — contre qui?[111] И как это могло устроиться в одну ночь — когда он был только в кругу мирных художников, и притом добрых своих товарищей?
Юлия сочла за лучшее благоразумно промолчать и кивнула лишь головой в ответ на предположение барона. Это вполне успокоило старика. Он снова повеселел, поцеловал несколько раз руку Юлии и, прощаясь, просил помочь ему, по мере возможности, в исполнении родительских обязанностей.
