Юлия намеревалась уехать со своим мужем в Италию и отыскать там местечко, в котором они могли бы основаться. Избрав себе окончательно новую родину — во Флоренции, Риме или Венеции, молодые предполагали возвратиться в Мюнхен, чтобы захватить с собою Франциску, которую было бы неблагоразумно брать теперь с собою в зимнюю свадебную поездку.
Между тем Юлия, выбрав удобную минуту, вступила со стариком Шёпфом в переговоры о будущности его внучки. Несмотря на все влияние, которым она пользовалась в кружке своих знакомых, ей было нелегко победить упрямство старика. Все уверения в искренности раскаяния пожилого барона остались тщетны, не помогли также и намеки на возможность блестящей будущности для девушки. Наконец Юлия обратилась к хитрости и просила Шёпфа исполнить ее желание, хотя в качестве свадебного подарка, в котором он, старый друг ее мужа, вероятно, ей не откажет. Старик Шёпф не мог противостоять такой просьбе. Он торжественно обещал исполнить все то, о чем будет просить его барон. Тем не менее нельзя было не заметить, что немедленное примирение деда Кресценс с ее отцом было, в сущности, невозможно.
Янсен, слышавший весь разговор, несмотря на то, что он веден был вполголоса, поблагодарил старого своего приятеля крепким пожатием руки. Сам он, от избытка счастья, был, казалось, не в силах вымолвить ни слова.
Веселый говор друзей долетал до него точно издалека. Он устремил неподвижный взор на стоявшие перед ним цветы, не смея поднять глаза на чудную женщину, которая теперь уже действительно ему принадлежала; ему только с трудом удавалось улыбнуться, когда все общество разражалось дружным хохотом над какой-нибудь шуткой Шнеца или удачным замечанием Анжелики.
Только двое из собеседников, обыкновенно не отличавшиеся молчаливостью, казались на этот раз как-то особенно рассеянными. Эти двое были Розенбуш и Коле — единственные члены общества, обладавшие даром стихосложения. Оба они чувствовали необходимость импровизировать соответствующий случаю торжественный тост, но так как им приходилось теперь действительно импровизировать, то каждый, по врожденной скромности, старался уступить слово другому. Они с жаром торговались между собою вполголоса по этому поводу.
Розенбуш уверял, что его муза носит охотнее соккусы, чем котурны и, следовательно более охотно подвизается на поприще комедии. Коле утверждал, что по этому самому для Розенбуша легче настроить свою лиру на подобающий случаю веселый тон, между тем как сам он, Коле, боится, что его произведение будет слишком патетическим или же элегическим. Прения эти не мешали, однако, каждому из них на всякий случай втихомолку слагать свой тост.
К тому времени как подали десерт и старый Эрих раскупорил шампанское, оба тоста уже были готовы. Заметив это, Шнец позвонил стаканом и пригласил поэтов разрешиться наконец произведениями лиры, которую они настраивали уже достаточно долго. Коле и Розенбуш вскочили зараз со своих мест и также поспешно уселись при громком взрыве общего хохота. Каждый из них горел желанием предоставить другому «слово», и вследствие такой скромности обществу угрожала опасность лишиться обоих тостов. При таких обстоятельствах Россель нашел полезным предложить кинуть жребий, который выпал на долю Коле. Он, краснея, поднялся с места, наполнил свой бокал и, с трудом скрывая волнение, изложил в стихах горячие свои поздравления и пожелания молодой чете и выразил надежду на скорое возвращение Юлии и Янсена из дальних стран, на радость и утешение оставшихся друзей.
Затем Коле, чокнувшись бокалом с молодыми, осушил его и бросил об пол так, что он со звоном разбился вдребезги. Это вызвало бурное восторженное «ура!», причем полетело на пол еще несколько стаканов. Посреди шумных возгласов и пожеланий, сопровождаемых шумным тушем, исполненным Эльфингером на рояле, вдруг раздались гармонические звуки свадебного марша из «Сна в летнюю ночь». Все немедленно замолкло и внимало волшебным звукам, которые заставляли слушателей забыть, что теперь была не летняя, а зимняя звездная ночь, не терпящая других духов, кроме тех, которые незаметно играли в пенящихся бокалах шампанского.
Музыка смолкла, а тишина еще не нарушалась. Невеста, в сопровождении Анжелики, удалилась в соседнюю комнату и вскоре вернулась в дорожном костюме. Шнец уговаривал Розенбуша прочесть прощальное стихотворение. Но, против своего обыкновения, услужливый Розанчик на этот раз отказался наотрез и ограничился обещанием написать свои стихи на бумаге и, разукрасив виньетками, послать их отъезжающим вслед.
— Становится уже поздно, — сказала Юлия, — а нам надо еще проститься с ребенком. Мы оставляем его в верных руках и надеемся скоро с ним опять увидеться.
Она обняла и горячо поцеловала приемную мать Франциски; затем, торопливо пожав руки остальным посетителям и обменявшись с ними на прощанье несколькими словами, она поспешно вышла на улицу.
