Единственный человек, с которым ее миролюбивая душа вела вечную войну и который, по-видимому, не обладал ни одним из качеств, необходимых для того, чтобы приобрести ее любовь и расположение, теперь сильно ее интересовал. За последнее время Анжелика принимала до того близкое участие в его судьбе, что собственные ее удачи и неудачи и даже только что предложенное ей счастье отступали совершенно на задний план.
Что ожесточенная ненависть переходит иногда в горячую любовь, известно уже давно и само по себе не представляет ничего необыкновенного. Гораздо труднее понять, каким образом вполне искреннее чувство пренебрежения к какой-либо личности переходит в совершенно противоположное чувство нежной любви, причем преобразование чувства вовсе не обусловливается соответственным превращением или же изменением особы, служащей ему объектом. Загадку эту разрешить трудно, тем более что презрительное отношение Анжелики к соседу основывалось не на пренебрежении к нему как к художнику или же человеку, достоинства которого она не могла оценить с первого раза. Пренебрежение это основывалось на коренных свойствах мужского и женского характеров. Будучи сама далеко не мужественна, Анжелика чувствовала себя сильнее, решительнее и тверже Розенбуша, а так как в ней всегда было стремление подчиняться чему-нибудь более высокому и сильному, чем она сама, то ей ничто не могло показаться смешнее, как мысль, что ее сотоварищ художник, музыкант и пиит, наряжавшийся в шелк и бархат, словно бородатая девушка, мог быть опасен для ее сердца.
Когда поэтому, вместе с воспоминанием о похищенном у нее в рождественскую ночь поцелуе, несмотря на всю невинность этого поцелуя, стал все чаще и чаще являться образ самого похитителя, возбуждавший в ней всегда какой-то девственно-стыдливый страх, Анжелика изо всех сил отделывалась от этой слабости и старалась увеличивать в собственных глазах недостатки легкомысленного своего обольстителя. При этом она необыкновенно много занималась его личностью и ловила себя на том, что изучала похвальные его качества несравненно ревностнее, чем недостатки; к счастью или несчастью, у нее оставалось много времени для подобных исследований. По справедливому замечанию Шнеца, после отъезда Янсена и Юлии наступили для нее каникулы, так как ей некого уже было боготворить. Еще более способствовала развитию в ней нежного настроения действительная забота о том, что с соседом творится что-то неладное и что если не поспешить на помощь, то дело с ним может, пожалуй, кончиться плохо.
Узнав, что он голодает и мерзнет, Анжелика вздохнула свободнее и тотчас начала обдумывать, как бы ему помочь. Она не хотела сообщать другим о своем открытии, так как решила, что Розанчик должен быть обязан своим спасением ей одной, и притом не подозревая этого. Сама она не могла похвалиться избытком приходов над расходами. Так как она не терпела шарлатанства в искусстве и всегда строго относилась к самой себе, то ей приходилось лишь кое-как сводить концы с концами. Нередко случалось ей оставлять у себя заказанную картину, несмотря на то, что заказчик был ею совершенно доволен, только потому, что ей самой картина не вполне нравилась.
Насильственно-веселая улыбка, с которою встречал ее Розенбуш на лестнице, тишина в его комнате, где давно уже не слышно было треска весело топящейся печки и звуков флейты, аккомпанирующей писку мышей, так болезненно отзывались в сердце Анжелики, что она не побоялась даже войти в долги, чтобы спасти старого приятеля от окончательного банкротства.
Дело происходило в апреле, в светлое солнечное утро; художница проводила Франциску и приемную ее мать до железной дороги и таким образом распростилась с последним существом, которым еще кое-как могла восторгаться.
Анжелика медленно возвращалась в мастерскую, с полною решимостью искать утешения исключительно в одном искусстве. Но, взойдя на лестницу, она ошиблась дверью, и вместо того, чтобы войти в свою мастерскую, где ждало ее свеженатянутое на раму полотно, она постучалась к батальному живописцу, которого не видала уже в течение нескольких дней.
Розенбуш узнал ее по стуку. Он всегда высказывал сожаление, что она не играет на фортепьяно, тогда как у нее такой великолепный туше. Тем не менее баталист как будто вовсе не хотел впускать к себе соседку; по крайней мере, она принуждена была три раза заявить, что ему, в данном случае, молчание не поможет, так как инкогнито нарушено уже тем, что его видели сквозь замочную скважину. Затем Анжелика объяснила, что непременно должна войти к соседу минут на десять, так как у нее есть для него заказ. Наконец Розанчик медленно поднялся, вздыхая, дотащился до дверей и отодвинул задвижку.
Войдя к своему соседу, Анжелика бросила украдкой взгляд на голые стены холодной, как погреб, комнатки и на несчастного обитателя этой комнатки, который, плотно завернувшись в свой плед и поводя отощавшим, острым носиком, тщетно пытался придать себе бодрый и довольный вид.
