Nihil humani a se alienum putans.[112]
Это была простая, но очень красиво отесанная гранитная глыба. Даже буквы надписи не были вызолочены. Тем не менее стоимость монумента превышала вдвое наличный капитал Розенбуша, так что художник принужден был продать саблю и перевязь древнего кирасира, заржавленный трензель времен Тридцатилетней войны и свою последнюю алебарду, не считая того, что ему пришлось написать масляными красками портрет жены монументного мастера.
О своем положении он не сказал ни слова никому, даже не исключая и Эльфингера, и держал себя при открытии памятника Гомо с достоинством, убедившим всех, что он действительно встретил какого-нибудь мецената, который ссудил его деньгами в задаток на новую большую его картину. То обстоятельство, что он, несмотря на зимние морозы, явился в одном фраке, легко можно было объяснить торжественностью, которою он обставил все дело.
Вначале Розенбуш старался поддержать по наружности свое веселое расположение духа. Он описал свадебный пир в самых чувствительных стихах, присоединив к этому описанию подробный рисунок памятника и еще несколько иллюстраций, касавшихся до обстоятельств, сопровождавших его открытие, и послал все это во Флоренцию, где на первое время остановились Янсен и Юлия. Баталист истратил последний свой крейцер на уплату почтовых расходов по пересылке этого послания. В этот день он пообедал в девять часов вечера в кредит, но тем не менее пошел спать совершенно почти голодный.
Розанчику удалось обмануть почти всех своих знакомых улыбающимся видом, с которым он драпировался в свой плед, и огорчениями в любви, которыми он рисовался; не удалось лишь провести два неусыпно следивших за ним зорких глаза.
Эти проницательные глаза принадлежали его соседке Анжелике, которая тоже была далеко не так весела, как на Рождестве. Страстная потребность что-нибудь боготворить и выражать свой восторг словами и жестами, с отъездом счастливой четы, не находила более себе пищи; Анжелика думала, что теперь, когда она нашла в Янсене идеал художника, а в Юлии — идеал красоты и любезности, она могла бы удовлетворить потребность непосредственного обожания даже и чем-нибудь более скромным. Сначала художница старалась заставить себя восторженно любить Франциску, рассчитывая перенести восхищение, которое чувствовала к родителям, на ребенка. Но ходить часто к Франциске было для нее далеко и притом девочка не выказывала особой охоты к сближению, а потому Анжелика мало-помалу отказалась от своих замыслов и удовольствовалась лишь тем, что посещала девочку по воскресеньям и восторженно рассказывала приемной ее матери об изумительных способностях ребенка.
Благоразумная «маленькая женщина» принимала эти восторженные излияния довольно холодно, отчасти потому, что вообще не любила преувеличений, отчасти же от того, что собственные ее дети оставались при этом в тени.
При таких обстоятельствах приемная мать Франциски была очень рада, когда было получено весною письмо от Юлии с просьбою привезти, с наступлением благоприятной погоды, девочку во Флоренцию. Юлия писала, что она, к сожалению, не может, как прежде надеялась, приехать за Франциской сама, так как доктор, «имея на то серьезные причины», запретил ей пускаться в такое дальнее путешествие. Янсен и она сама сильно скучают по ребенку, а потому просят приемную мать Франциски оказать им еще одну услугу и вместе с тем взглянуть на то, как они устроились в Италии.
К письму были приложены дорогие подарки остальным детям и записка к Анжелике. Юлия убедительно просила свою подругу проводить Франциску в Италию и, если можно, провести у них все лето. Янсен, со своей стороны, подтверждал это приглашение самым дружественным образом. Путевые деньги были присланы по расчету на троих.
Легко представить себе, что чувствовала Анжелика, получив подобное послание. Ей представлялась надежда снова увидеть и обнять всех, кого она так любила и боготворила. С сильно бьющимся сердцем и разгоревшимися щеками сидела она неподвижно перед мольбертом. Никогда еще не чувствовала она себя зараз такою счастливой и такою несчастною, никогда не обуревали ее такие несовместимые одно с другим желания.
Тем не менее Анжелика решилась отказаться от предлагаемого ей счастья; но, приняв это решение, она, несмотря на свое геройство, показалась себе такою жалкою, что начала горько-горько плакать, не замечая, что слезы капали на акварельный рисунок, за которым она только что работала, и покрывали прелестные цветы чересчур уже естественной росой.
Чтобы объяснить отказ Анжелики, необходимо будет приподнять завесу тайны, которую художница до сих пор тщательно скрывала не только от всех окружавших, но даже, насколько это было возможно, и от самой себя.
