Еще два столпа рая стали колебаться, и стало очевидно, что никакие силы уже не в состоянии более остановить его распадение.
Розенбуш и Эльфингер явились еще на первое собрание после злополучного маскарада. Они, видимо, находились в грустном настроении духа. Оба были далеко не так остроумны, как прежде: казалось даже, что они утратили, до известной степени, способность сочувствовать остроумию других.
Возвращаясь домой, они пришли к заключению, что рай отжил уже свое время, тем более что даже и вино было гораздо кислее, чем в прежние счастливые времена.
В действительности вино осталось то же, только у обоих приятелей было на душе горько. У каждого из них были свои особые причины, вызывавшие горькое чувство; но в окончательном результате никакое вино не могло бы прийтись им по вкусу.
Эльфингеру удалось-таки заставить сердце своей непреклонной и набожной возлюбленной изменить небесному жениху. В одно из послеобеденных свиданий в известной церкви, Фанни, со слезами на глазах, проговорилась о том, что со своей стороны тоже любит Эльфингера, но вместе с тем разрушила все его надежды, прибавив, что это обстоятельство нисколько не освобождает ее от прежде данного обета и что она чувствует себя поэтому еще несчастнее. Духовник объяснил девушке, что она никогда не будет счастлива ни на земле, ни на небе, если не откажется от преступной любви к лютеранину, да еще, сверх того, бывшему актеру.
В ответ на убедительнейшие доводы Эльфингера бедное дитя только качало головой и заливалось слезами, а на длинные, почти ежедневно посылаемые ей письма возлюбленного отвечала коротенькими записочками, составленными весьма мило и притом с небольшим лишь числом орфографических ошибок. В этих записочках она самым трогательным образом умоляла Эльфингера не мучить ее, не растравлять ее, и без того больного, сердца и просила его переехать на другую квартиру и стараться не встречаться с нею более.
Эта переписка подливала масло в огонь по эту и по другую сторону улицы. Хотя врата адовы, казалось, были не в силах поглотить эту любовь, но тем не менее Эльфингер скорбел сердцем и мало-помалу утратил всякую охоту посещать рай и райских своих приятелей. Он просиживал вечера дома, обдумывая, как бы ниспровергнуть влияние духовенства. Он пробежал с этою целью все сочинения, направленные против Ватикана, и напечатал в одной из мелких газет несколько пылких статей, в которых настаивалось на необходимости уничтожения монастырей.
Но если Эльфингера опечалило религиозное настроение Фанни, то его сосед по комнате еще более огорчался крайне мирским легкомыслием другой дочери перчаточника. Розенбуш узнал через посредство преданной ему горничной, что за Нанни сватался единственный сын богатого пивовара из какого-то небольшого соседнего городка и что прелестная чародейка, не прибегая к мерам самозащиты, дозволительным в крайних случаях даже и для самых послушных дочерей, ничем не обнаружила своего отвращения к ненавистному искателю ее руки. Розенбуш, все еще обдумывавший в мечтах романический проект похищения Нанни, не хотел сначала верить такой гнусной измене с ее стороны, но, не получая ответа на письма, стал мучиться сомнениями. Наконец последнее его письмо к возлюбленной, пришедшее с городской почты нераспечатанным, раскрыло ему глаза. Баталист пришел в окончательное негодование и целые ночи напролет сочинял самые злые и едкие стихи на сыновей пивоваров и дочерей филистеров-перчаточников. Впадая все более и более в меланхолию, он воспылал ненавистью к человечеству вообще и утратил всякое желание работать.
Наружность Розенбуша страшно одичала: он постоянно ходил в слишком широком для него фраке Эдуарда Росселя, торжественно уступленном ему в вечное владение после свадебного вечера, и небрежно накидывал на себя грубый плед с голубыми и красными клетками. На голове он носил небольшую шляпу, скроенную им самим из останков прежнего величия. Широкие поля знаменитой его калабрийской шляпы в одну прекрасную ночь сильно пострадали от мышей, клетку которых он забыл затворить, и Розенбушу поневоле пришлось значительно их урезать.
Он все еще по-прежнему регулярно замыкался в своей мастерской, под предлогом того, что предпринял какую-то громадную таинственную работу. В сущности же, он даже и не прикасался к кистям, а проводил время, сидя у печки, в которой он поддерживал небольшой огонек дощечками от разломанных ящиков и обломками старых развалившихся садовых заборов. Так просиживал он целые дни, завернувшись в плед, с погасшей сигарой во рту, вперив на какой-нибудь предмет неопределенный взор. По временам он осматривал движимое свое имущество, выискивая между различными антиками вещь, с которой ему было бы всего легче расстаться, передавая ее в руки ветошника.
Значительная сумма, которую ему пришлось истратить, вконец истощила остатки его скромного имущества. Тронутый смертью верного пса, Розенбуш хотел сделать Янсену приятный сюрприз и поставил на холмике в саду, над могилою Гомо, памятник с глубокомысленной надписью:
HIC LACET HOMO
