При этих словах он предложил Анжелике свою руку. Анжелика знала хорошо своего соседа и чувствовала, что никакие силы в мире не могли бы его заставить отказаться от принятого решения. Такие рыцарские стремления льстили чувству, которое она втайне питала к баталисту, а потому она не пыталась ему возражать. Она надеялась притом вознаградить его за труд, не оскорбляя его самолюбия. К тому много выиграно было уже тем, что он снова принялся за работу и попал в теплую комнату.
Здесь ему поневоле пришлось снять с себя плед и явиться в несчастном фраке, который, будучи сшит на «полные формы» Росселя, висел не весьма грациозными складками на его исхудавшем стане. Обстоятельство это нисколько не смутило Розенбуша, и он с самым серьезным видом стал излагать перед своей соседкой удобство широких платьев: летом в них прохладней, так как их легко продувает ветер, зимою же они удобны тем, что вмещают большее количество согретого воздуха и т. д. Он говорил обо всем этом за чашкой чаю, заваренного Анжеликой. Напиток этот, казалось, возвращал его внутренностям теплоту, в которой давно уже чувствовалась потребность. Розанчик никогда не бывал так деятелен, как если работал для других, а потому в течение двух-трех часов картинка была набросана и была так пригнана к венку, что, по выражению Анжелики, в целом все имело довольно сносный вид и можно было немедленно приступить к работе красками.
В этой общей работе, доставлявшей соседям большое удовольствие и бесконечный материал для шуток, незаметно прошло все время до обеда. Анжелика предложила отобедать у нее в мастерской. Против этого Розенбуш не умел ничего возразить. Художница дала привратнику несколько секретных инструкций, и в непродолжительном времени на столе появился такой прекрасный обед, что Розенбуш пришел в восторженное состояние и с пафосом продекламировал соответствующие случаю стихи.
Впервые, после многих недель, Розенбуш чувствовал себя в тепле и сытым. Поэтому, когда Анжелика предложила ему обедать вместе на все время их общей работы, то баталист не особенно сильно оспаривал это предложение и даже впоследствии делал вид, будто не замечал, что она, как истая Пенелопа, прибегала постоянно к одним и тем же уловкам, чтобы оттянуть, сколько возможно, окончание этой работы. Но тем не менее работа должна была наконец прийти к концу, и тщательно откормленный Розенбуш был бы вновь обречен на продолжительный пост, если бы добрая приятельница его втайне о нем не позаботилась.
Она сумела устроить дела так, что все подруги неутешной вдовы воспылали желанием иметь подобные же изображения своих умерших или живых супругов. Таким образом баталист был совершенно неожиданно завален заказами изображений конных фигур, что приводило его в немалое бешенство, так как современные мундиры были противны его стремлениям а-ля Вуверман. То обстоятельство, что ему приходилось рисовать лошадей, до некоторой степени примиряло его с заказами. Впрочем, он и тут жаловался на современные предрассудки коннозаводства, совершенно вытеснившие из моды знаменитых фландрских и бургундских коней. Он бодро принялся за труд ради кухни, как он выражался, и отрываясь от него только с наступлением сумерек. Затем, проклиная чертовскую работу, по милости которой ему нельзя было заняться своей большой картиной, Розенбуш заходил к соседке. Анжелика обыкновенно выслушивала жалобы баталиста без возражений: она объяснила раз навсегда, что не находит ничего предосудительного и недостойного в писании воинственных портретов за умеренные цены. Тем не менее художница старалась доставить Розенбушу более серьезную работу. По внушению Анжелики, неутешная вдова заказала Розенбушу осаду Киссенгена, при которой был убит ее муж. Но военная хитрость не привела к желаемому результату. Розенбуш положительно отказался писать такую прозаическую батальную картину, как бомбардирование современного города войсками, благоразумно расположившимися под защитою разных прикрытий, к тому же он говорил, что его самого при этом не было.
— Ну, а в сражении при Люцене вы участвовали собственной особой? — спросила, рассердившись, Анжелика.
— Нет, но это совсем иное дело. Всякий желал бы присутствовать при такой рукопашной схватке, поэтому нельзя не ощущать благодарности к художнику, изобразившему на полотне взбесившихся коней, трубачей, сзывающих после атаки храбрых кирасиров, которые рубят и колют бегущих врагов. Между тем современные сражения могут быть также наглядно изображены на картах Генерального штаба, где войска отмечаются пестрыми значками, а предварительно научно обдуманные их движения обозначаются геометрическими линиями.
