— Позвольте мне самому представиться вам, — сказал он, кланяясь Феликсу по-военному. — Алоизий фон Шнец — старший поручик в отставке; мне, как почитателю всех семи муз, предоставлена честь фигурировать также здесь, в раю. В Божьем раю имелись, впрочем, вероятно, амфибии, а потому и здесь может быть терпим такой человек, как я, аристократ и в то же время пролетарий, оставивший военную службу по самым законным причинам и не сделавшийся художником по причинам еще более законным. Вот я и сижу теперь здесь между людьми, из которых всякий знает, чего хочет и что он может. Вы, как передал мне толстяк, до известной степени принадлежите к одному со мною классу, впрочем, я надеюсь и желаю, чтобы вы представляли собою более интересный вид. Присядьте-ка тут рядом со мною. Многие уверяют, будто я навожу на них тоску. Я пользуюсь дурной славой за то, что смотрю на мир так, как он есть, и называю вещи настоящим их именем; мягкосердые люди находят это неприятным и называют бранью. Но вы увидите, что черт вовсе не так черен, как его малюют; по крайней мере, здесь, в раю, я стараюсь по возможности забыть, что на древе познания добра и зла растут кислые яблоки. Впрочем, мне, как настоящей амфибии, пора уже перейти от этой сухой прелюдии к жидкому элементу. Милости просим.
Он зашагал своими длинными ногами к бочонку, налил две рюмки и опять вернулся к Феликсу.
— Мы обратились к вину, — сказал он полуироническим, полузлобным тоном, — хотя, в сущности, это анахронизм, так как известно, что вино было дано человеку взамен утраченного им рая. Пиво же — дитя глубокого, средневекового мрака, рожденное на свет для того, чтобы сделать людей трусливыми рабами предрассудков. Естественным образом никому не могло прийти в голову искать истины в чем-нибудь другом, а не в вине. Известно ведь, что in vino veritas. За ваше здоровье, и желаю, чтобы вам удалось лучше, чем мне, сделаться одним из «прародителей»!
Феликс чокнулся со своим странным новым приятелем и смотрел на незнакомые лица, постепенно собиравшиеся в залу. Шнец называл ему имена. Большая часть присутствующих были уже не первой молодости, и только одно совершенно юношеское лицо, с меланхолическими черными глазами и оригинальным выражением, виднелось сквозь дым его папиросы. Шнец объяснил, что это грек-художник, который, несмотря на двадцать два года от роду, имеет почти девическую наружность. Он слывет опасным сердцеедом, в сущности, ни с кем тут не знаком, и только серьезный его талант и рекомендация Росселя доставили ему доступ в этот кружок.
Последним вошел в залу сгорбленный старик с тонкими чертами лица и белыми как снег волосами. Он повесил на гвоздь шляпу и пальто и, дружески поздоровавшись с Янсеном, сел с ним рядом на последнее пустое место в конце стола.
Феликс удивился появлению старика в таком сравнительно еще молодом обществе. Хотя Шнеца, собственно говоря, нельзя было назвать молодым — ему было уже под сорок, но в каждом его мускуле проглядывала сдержанная могучая энергия, тогда как смирный седой старичок на конце стола оставил уже за собою, по-видимому, все бури и треволнения жизни.
— Я вижу, что вы думаете о нашем дедушке, — сказал Шнец, покручивая усы. — Я, в сущности, весьма мало знаком с его биографией. Несомненно, что он художник или, по крайней мере, был таковым. Это видно из каждого его слова, лишь только он заведет речь об искусстве. Но он принадлежит к древнему геологическому слою, фауна которого теперь уже вымерла. Никто из нас не видел его собственной работы и никто не знает, как, где и чем он живет. Фамилия его Шёпф; три года тому назад, в период юности нашего рая, он был представлен Янсеном, к которому пришел в мастерскую и сумел понравиться. С тех пор его, как старейшего, сажали мы всегда на почетный конец стола. Старик всем полюбился и держит себя так скромно и чистосердечно, как это и подобает первобытным людям. Он управляет всеми нашими делами, ведет общественные счета, снабжает нас вином и присматривает за садовником, убирающим зал. Мы видим его только раз в месяц, затем он исчезает неизвестно куда. Когда мы назначаем маскарады, на которые являются и дочери Евы, он хлопочет только до первого удара смычка, а потом тихо уходит домой.
— Вероятно, он не здешний, что может так долго играть в прятки?
