— Отчего же не здешний? В Мюнхене много такого люда, жизнь которого решительно никому не известна, потому что тут, в сущности, нет настоящего общества. Во всяком другом таком же или даже большем городе все-таки известно кое-что из того, что делают ближние, по крайней мере, те, которые позначительнее и стоят выше среднего уровня: без особенных хлопот можно, например, узнать, из каких сумм платят они портному или сколько ему должны. Здесь же много амфибий обоих полов, которые, будучи не в состоянии постоянно оставаться на суше, опускаются от времени до времени в более или менее мутную воду, где их не видно. Сам я имел уже честь представиться вам в качестве подобного гермафродита, не потому, впрочем, чтобы под ногами у меня почва тоже колебалась, — нет, я оставил службу единственно лишь по собственному желанию и без всяких побуждений свыше. Дело в том, что сухость почвы стала мне нестерпима. Я один из многих недовольных, повернувшихся спиною к так называемому хорошему обществу, отчасти за его непроходимую глупость, отчасти же за невыносимую царящую в нем скуку. Этот недовольный обществом люд пытается здесь в райской свободе узреть «свет в своих друзьях». Однако у вас рюмка еще полна. Пейте же и воздайте должное нашему Иордану.
— Иордан здесь в раю? Меня это удивляет. Впрочем, может быть, что географические познания мои слабы или же недавно сделаны неизвестные мне новые открытия…
Шнец начал объяснять Феликсу, что сверкавшее в их рюмках благородное вино ведет свой род из Дейдигейма, из виноградников господина Иордана, почему и порешено было перенести реку благословенной Палестины в страну между Тигром и Евфратом. В это время Эльфингер потребовал слова и заявил, что сегодня его очередь и что он приготовил кое-что, но что прежде следует осмотреть рисунки.
За столом начали странствовать, переходя из рук в руки, множество различных этюдов, ландшафтов и различных рисунков, между прочим составленный одним молодым архитектором проект постройки залы, специально предназначенной для рая. Проект этот встречен был всеобщим одобрением и послужил поводом к самым забавным предложениям относительно приискания сумм, необходимых для осуществления такой «современной» постройки.
В это время какой-то худощавый человек с неловкими манерами и не особенно бросавшейся в глаза наружностью, поношенная жакетка которого, для того чтобы скрыть отсутствие жилета, была плотно застегнута доверху, достал из папки большой рисунок на сером листе бумаги, прикрепил рисунок этот к ставне окна, так чтобы свет от ламп прямо на него падал, и потом отступил назад, как бы приглашая желающих осмотреть работу. Рисунок был сделан пером и оттенен белым карандашом, но так мало рассчитан на эффект, что с первого раза производил впечатление какой-то путаницы, из которой не выдавались ни частности, ни план целого.
— Наш корнелианец, Филипп Эммануил Коле! — сказал вполголоса Феликсу Шнец. — Тоже несчастный заносный камень, одиноко лежащий теперь посреди гладкой, неприглядной долины нашего новейшего искусства. Он сознает, что оторван от вздымавшейся к небесам горной вершины, и чувствует себя чужим в этой плодоносной равнине посредственности, где никто не знает, что с ним делать. Подойдемте поближе. Издали его рисунок теряет.
— Сюжет я заимствовал, — объяснял художник, — из стихотворения Гельдерлина, известного, вероятно, вам всем… Песнь о судьбе Гипериона, впрочем, если вы забыли ее, текст у меня с собой…
При этих словах он вытащил из кармана обтрепанную книжку и стал читать по ней, хотя, очевидно, знал песнь наизусть. Щеки его покрылись румянцем, глаза загорелись, и вся тщедушная фигура точно преобразилась.
Когда чтение окончилось, в кружке, обступившем картину, на некоторое время водворилось молчание. Казалось, что у художника имелось еще in petto[15] объяснение, которое он не высказывал, как бы чувствуя, что после таких стихов всякое прозаическое объяснение будет почти святотатством. И действительно, чудная его картина стала теперь понятною.
