— Коле увлекается чистым разумом, — сказал он толстяку, все еще рассматривавшему работу Коле, — теперь же нас угощают чистым мясом. Ну, ты, любитель декоративных прелестных форм, поди-ка, полюбуйся этим произведением.
Эдуард, не оглядываясь, кивнул головой; он, по-видимому, знал работу грека и не желал выражать о ней своего мнения.
Так как никто не высказывался, то художник прямо обратился к Янсену и спросил, что он думает о его произведении.
— Гм! — проговорил скульптор, — эскиз сделан с замечательным талантом. Только вы его не так окрестили или забыли о двух необходимых покровах.
— Как так? Объяснитесь.
— Зачем сослались вы на Гёте? Кумом был тут Санкт-Приан.
— Понимаю… а оба покрывала?.. — спросил юноша, опустив глаза и с трудом выговаривая слова.
— Это красота и ужас. Прочтите хорошенько вашего Гёте: вы увидите, как искусно он прикрывает ими все нагое. Впрочем, работа ваша — очень талантливое произведение. Охотников на него найдется довольно.
Скульптор спокойно уселся на свое место. Юноша, не возражая ни слова, сорвал картину со стены и стал держать ее прямо над лампой.
Он, может быть, думал, что кто-нибудь схватит его за руку и остановит. Но никто не тронулся с места. Пламя стало подниматься по полотну. Когда кусок картины сгорел, юноша вскочил на подоконник и выбросил горящий рисунок через отворенную верхнюю половину окна в сад, где он с шипеньем упал на мокрый песок.
Когда художник спрыгнул с подоконника, его встретили всеобщие рукоплескания. Он принимал их, нахмурив чело и крепко сжав губы; видно было, что принесенная жертва не облегчила ему душу. Даже дружеский привет Янсена не скоро мог разогнать его неудовольствие. Ясно, что тут была предана огню, так сказать, собственная его душа.
Феликс, глубоко тронутый энергичным поступком грека, только что хотел подойти к юноше, стоявшему поодаль в густых облаках табачного дыма, как на церковной башне пробило двенадцать часов. Все речи тотчас же смолкли, стулья задвигались, и Феликс только тут заметил, что Эльфингер, бывший сегодня на очереди, вышел уже несколько времени тому назад вместе с Розенбушем.
Дверь в среднюю залу внезапно отворилась, и на пороге, освещенном несколькими стенными лампами, на подставках, завешенных красной драпировкой, открылся кукольный театр, занимавший почти всю ширину двери. Стол поспешно отодвинули в сторону и поставили для зрителей стулья рядами. Когда все уселись на места, сыграна была на флейте коротенькая увертюра, после чего занавес поднялся, на сцену маленького театра вышла кукла во фраке и черных панталонах, со шляпою в руке и с видом, вполне приличествующим режиссеру, имеющему сообщить нечто официальное, проговорила следующий пролог:
— Приветствую вас, посетители рая, и благодарю за милостивое внимание. Я также пил из того священного источника красоты, который почитается теперь одними лишь детьми да глупцами. Да, наше место не там, где товар ценится аршинами. Оттого-то поэзия, изгнанная из действительного мира, стремится назад в свою отчизну, в давно забытый рай.
Нынешнее поколение, которое так много о себе воображает, как жалко изменило оно всему прекрасному! Человек, который обдумывает вечные истины, вместо того чтоб как-нибудь, даже хоть ползком, красться к золоту, слывет в наше время праздношатающимся. В каких бы чудных аккордах ни изливались вздохи любви, ни в чьих глазах не вызовут они слез благоговения. А если б красота вздумала явиться теперь без покрывала, то она послужила б только целью злостных насмешек.
Поэты и прежде уже жаловались, что их не ценят и не понимают, что масса сама по себе пошла, и лучшие даже ее люди не одарены чувством изящного, наконец, что мужчины грубы, а женщины находятся в состоянии рабства. Теперь же никто не посмел бы отрицать, что все идеальные мечты окончательно исчезли и что, при ярком свете ясного дня, поэзия блуждает лишь как призрак.
Прошли те времена, когда народ собирался толпами слушать муз, целомудренно и строго открывавших ему неизведанные глубины жизни. Теперь, если когда и бывает давка перед театральной кассой, так это лишь в тех случаях, когда на сцене идет что-нибудь пошленькое и возбуждающее сладострастные ощущения. Величественные характеры трагедии и легкие, фантастические шутки никого уже более не интересуют.
Даже и сам дьявол теперь уже изгнан с немецкой сцены, и если на ней когда и является, так разве в «Фаусте», где его прикрывает великое имя Гёте. У нас же в раю он может смело показаться: дам здесь нет, он никого не испугает; здесь сумеют оценить истинную силу даже и в самом черте. Вообще в раю царствует полная свобода, так что даже не поставят в преступление, если мы как-нибудь, обмолвясь, заговорим стихами. Нам это будет, впрочем, простительнее, чем кому-либо другому, так как:
