Она едва заметно указала на диван, как будто приглашая его сесть. Он же был настолько занят своими мыслями, что не обратил на это внимания.
— Может быть, с моей стороны глупо, — продолжал он после минутного молчания, — а может быть, даже и несправедливо, что я осмелюсь еще беспокоить вас объяснением того, что вы совсем и знать не желаете и что произведет на вас, может быть, даже неприятное впечатление. Факт сам по себе совершенно не интересен, и вы останетесь к нему так же равнодушны, как если бы услышали, что миль за десять от вас разразилась буря и молния разбила какое-нибудь дерево. Тем не менее, сознавшись в своей вине и исправив ее по мере сил и возможности, я относительно себя самого обязан не оставить на себе незаслуженной дурной тени. Если перед судом можно доказать, что обвиняемый находился в состоянии невменяемости, то невменяемость эта принимается самым главнейшим из смягчающих обстоятельств. Дело мое подходит к подобной же категории.
Безумную мысль придать ваши черты моей Еве можно извинить тем, что с первого же раза, как вас увидел, я действительно обезумел, так что ваше лицо постоянно было и во сне и наяву передо мною, я ходил как в лихорадке и не мог приискать другого выхода безнадежной своей страсти, как затворяться в мастерской и попробовать действительно воплотить перед собою ваш образ, за что мне теперь и приходится отвечать.
Он сделал движение, как будто хотел уйти, но остановился, точно хотел сказать еще что-то, но не мог найти слов.
— Вы молчите, — продолжал он. — Я знаю, вам кажется странным, что в извинение страшной, непростительной дерзости я позволяю себе сделать вам другую, еще большую. Вы, может быть, мне не поверите или сочтете меня за сумасшедшего, так как я, почти незнакомый с вами, осмеливаюсь говорить о страсти, заставившей меня преступить все границы приличия. Но вы переменили бы свое мнение, если бы знали, в каком страшном одиночестве, в какой сердечной пустоте прожил я эти пять лет со времени приезда моего в Мюнхен. У меня не было ни одной счастливой минуты, я не сближался ни с одной женщиной, которая бы произвела на меня хоть какое-нибудь впечатление. Мне казалось даже, что не стоит труда и искать. Я не воображал, что отказываю себе в чем-либо, и думал, что сердце мое ничего уже не жаждало, — пока не встретился с вами. Немудрено, что после такого долгого одиночества это внезапное появление красоты и грации меня отуманило и как бы совершенно лишило рассудка. Не знаю, будет ли понятно вам это объяснение. О вас я знаю только по рассказам восторженной вашей приятельницы, доброй Анжелики. Может быть, с вами не случалось еще ничего подобного, и потому страсть, внезапно овладевающая благоразумными людьми, покажется вам сказкой. Тем не менее я считал своим долгом сообщить вам этот факт, ну хоть в качестве редкого случая, о котором вам, пожалуй, и беспокоиться нечего. А теперь позвольте с вами проститься. У меня… мне действительно нечего вам более сказать, а вы… вы не желаете отвечать на такое странное признание… я нахожу это совершенно в порядке вещей.
— Нет, — сказала она совершенно неожиданно и в то время, когда уже он взялся за ручку дверей, — вовсе не в порядке вещей, чтобы одна сторона высказала все, что лежит у нее на душе, а другая сторона только слушала и ничего не отвечала взамен. Правда, я очень хорошо знаю, что многое из того, что вы мне говорили, следует приписать пылкости воображения художника. Я вовсе не так тщеславна, чтобы вообразить, что в течение пяти лет вам не встретилось лица красивее и свежее моего, — ведь мне стукнул уже тридцать один год. Я должна поэтому предположить существование какой-то судьбы, загадочно скоро сближающей двух незнакомых прежде друг другу людей. Посмотрите, — продолжала она с очаровательным смущением, открыв ящик и вынув свой дневник, — и я, которая знала о вас, вероятно, еще менее, чем знали вы обо мне, — и я также думала о вас… и если вы уничтожили созданный вами мой образ, то и мне следует уничтожить эти страницы.
Она сделала движение, как будто хотела вырвать последние листки. Янсен бросился к ней и остановил ее за руку.
— Юлия! — вне себя вскричал он, — правда ли это… может ли это быть? Вы думали обо мне? И мысли ваши записаны на этих страницах? Умоляю, позвольте мне только взглянуть… хоть на одну лишь строчку, чтобы я мог поверить, что это не одна лишь фикция, придуманная для того, чтобы меня утешить и вывести меня из смущения.
— Вывести вас из смущения! — прошептала она. — Да разве вы не видите, что я сама, несмотря на то, что мне уже тридцать один год, дрожу всем телом, как ребенок, пойманный на какой-нибудь шалости? Неужели в самом деле придется мне прочесть вам в этой книге, свидетельнице моего безумия, то, что вы давно бы уже могли угадать из моего молчания, если бы… если бы вы сами не дрожали так страшно?
Последние слова замерли у нее на устах. Тетрадка упала у нее из рук на пол, где и осталась лежать, так как он не наклонялся, чтобы поднять ее.
