— Мне кажется, право, что я была совершенно готова в него влюбиться! — громко проговорила она, дочитав до конца. — А он… он смотрел на меня только как на первую попавшуюся ему натурщицу, изучал мое лицо, просто как модель, и не заботясь вовсе о моем чувстве женщины. Будь я для него чем-нибудь более, принимай он во мне хоть каплю участия… он не мог бы так выставить меня напоказ, бросить на меня подозрение, будто я… Какой позор! Нет, я никогда не забуду этого!
Юлия почувствовала в душе жгучую боль и такой же гнев и негодование, как тогда, когда она в первый раз увидела голову Евы. Она бросила тетрадку в ящик, поспешно заперла его и стала ходить взад и вперед по комнате, стараясь окончательно разъяснить себе свои чувства.
Но это было не так легко, как она думала. В первый раз не понимала она голоса, раздававшегося в ее собственном сердце, и не могла заставить его замолчать. В ее зрелой, возмужавшей душе оказалось чувство, встречающееся обыкновенно лишь в первой молодости, чувство наслаждения, доходящее почти до боли, чувство, от которого сердце словно хочет разорваться, так что человеку хочется умереть, и самая смерть кажется ему тихим погружением в бездну на мягком ложе, устланном цветами.
Гнев ее вдруг совершенно испарился. Заметив это, она стала стараться представить себе личность ее оскорбителя в самом невыгодном свете, чтобы иметь право его возненавидеть. Когда это ей не удалось, она хотела рассердиться сама на себя, упрекала себя в женственной слабости и мелочности, в том, что она польщена даже безбожным поступком Янсена. Это ей также не удалось; перед ней все более и более неотвязно являлась мысль, что он и она в одно и то же время думали друг о друге.
Дверь тихо отворилась; вошел старый слуга и сказал:
— Господин Янсен желает узнать, можете ли вы принять его.
Он, конечно, пришел извиниться; Анжелика, вероятно, так напустилась на него и так живо изобразила гнев своей приятельницы, что не прошло и двух часов, как он уже стучался у ее дверей. Прежде всего пришло ей в голову не принимать его вовсе. Ну, а если он легко смотрит на это дело и пришел просто извиниться, так, из вежливости или ради шутки? Нет, она даст ему почувствовать, с кем он имеет дело; эта дерзость дорого ему обойдется. Недаром она «бессердечная девушка», и притом же теперь одна без друзей и защитников, она сумеет отмстить за оскорбленное свое достоинство!
— Просите войти, мне приятно… очень приятно видеть господина Янсена.
Когда он вошел, она стояла посреди комнаты и старалась казаться холодною и равнодушною. Но при первом же взгляде на вошедшего ледяной ее панцирь растаял.
Действительно, перед ней стоял не тот человек, которого она ожидала. Куда девалась улыбка, выражавшая сознание своего превосходства, с помощью которой можно смотреть на всякое оскорбление как на шутку или даже как на дань уважения? Где самоуверенность знаменитого маэстро, рассчитывающего получить прощение за преступление, которое должно обессмертить никому не известную до тех пор красоту?
Впрочем, он не походил также и на кающегося преступника. Прямо, с едва заметным поклоном поздоровался он с нею, и глаза его не избегали ее взора; напротив того, они с жаром остановились на ее чертах, так что ей самой невольно пришлось опустить ресницы и в душе спросить себя: не она ли виновата в том, что человек этот так грустен и расстроен.
— Сударыня, — сказал он, — я подал вам повод быть мною недовольной. Я пришел для того только, чтобы сообщить вам, что причина вашего неудовольствия и гнева уже устранена; если бы вам угодно было еще раз посетить мою мастерскую — в чем я, к сожалению, должен усомниться, то на месте вашего образа вы увидели бы одну лишь безобразную массу.
— Как, вы… вы действительно уничтожили…
— Я тотчас же сделал то, что относительно вас обязан был сделать, чтобы не оставить вас в заблуждении, относительно истинных моих намерений. Рано или поздно мне пришлось бы, впрочем, сделать то же самое, даже если бы никто этого не потребовал. Мне очень бы хотелось, чтобы вы мне верили в этом, хотя я не смею на это надеяться, так как вы меня не знаете и, может быть, все еще сердитесь настолько, чтобы предполагать во мне возможность самой преступной неделикатности.
— Я… признаюсь… до сих пор… я не думала о вас ни дурного, ни хорошего….
Она не докончила… она чувствовала, что покраснела, уверяя его в своем совершенном равнодушии… как раз в трех шагах от ящика, в котором лежала улика противного.
— Я знаю, — продолжал он, окинув мрачным взором полуосвещенную комнату, — мы с вами почти незнакомы, так что вам, без сомнения, нетрудно будет простить то, что никоим образом не могло задеть вас за живое. Незнакомый человек никогда не может действительно глубоко оскорбить нас. Если то, что вас оскорбляло, уничтожено им же самим, то можно рассматривать, как будто ничего и не случилось. Поэтому, уверив вас еще раз в своем искреннем сожалении, мне остается только откланяться.
